Выдернул из-за пояса нож и к шее ее прижал, тяжело дыша.

– Бегиии, или я тебе сердце вырежу, сучка! Беги, мать твою!

Не веря, качнула головой.

– Дьявол во мне – я тебя на куски порежу. ПОШЛА ВОН!

Заорал, уже не в силах контролировать себя. А она на него смотрит и с места не двигается…

– Бегиииии, бл*дь! Я тебя сейчас зарежу! Не хочу, слышишь? Я ТЕБЯ НЕ ХОЧУ!

И он по руке ее полоснул так, чтоб кровь брызнула. По щекам белоснежным слезы покатились. Не уходит, на землю медленно сползает. Взревел, и сам развернулся и побежал. Сквозь лес, сквозь кусты. Полосуя все на своем пути, так, что свистит сталь в воздухе, ломаются ветки, режутся стволы деревьев, иногда по себе попадает и рвет лезвием одежду, вспарывает кожу. Пока не упал на спину, задыхаясь, рыча с рыданием, отшвыривая нож в сторону с адским криком. Так, что в ушах заложило.

А на утро после суматохи, когда дым расстелился по побережью белым вонючим туманом, одну из избранниц нашли мертвой в озере. То ли утопилась, то ли утопили. Теперь их стало двенадцать. А это означало только одно – ДЕВЯТУЮ ПРИДЕТСЯ ОТДАТЬ! Она перестала быть лишней.

Тело девушки принесли к Тархану и у ног его положили. На шее водоросли запутались, и вокруг глаз синева, рот приоткрыт, и из него вода тонкими струйками вытекает. Дьявол к Буге обернулся, а тот взгляд опустил в землю. Тархан челюсти стиснул до хруста, чувствуя, что вот-вот зубы начнут крошиться. Неужели предал его Буга? Сам проблему порешал и одну из девок убил? Осмелился против пойти?

И взгляд на Хайртай бросил – стоит вся бледная, дрожащая, с ужасом на тело девушки смотрит. Рука висит пластом. Сильно, видать, полоснул ночью… Медная коса отливает красным на черном плаще.

Из-за нее все. Ослушалась. Не ушла. Был бы он сейчас рядом с отрядом, девку бы не убили. А так…

– Взять карлика и эту рыжую. Привязать. Сечь буду.

Взгляд на него подняла и подбородок вздернула. Пусть высечет, пусть хоть кожу живьем снимет. Ни о чем не жалею. Ни об одной секунде. На моей коже от его пальцев невидимые следы остались, а в груди вместо сердца огненный шар полыхающий. И никогда этому огню не погаснуть, он скорее меня саму дотла сожжет, чем уймется. Мне кажется, я словно прозрела… словно на меня обрушилось озарение, и я вспоминала, как там… в моем мире, в моей стране, там, мне казалось, что следом кто-то ходит… в окна заглядывает, жизни не дает. Как в темноте чьи-то глаза сверлили издалека и шаги позади слышались. А я, глупая, Богу молилась и со светом засыпала, думала – с ума схожу, думала – видится мне все это, кажется. И силуэт человеческий в сумраке за деревьями и…клеймо это на моей ноге. Я же видела, кто его выжег, просто пыталась защититься и забыть.

– Ты меня выбрал… ты ходил за мной… ты снился мне, и ты на ухо шептал. Ты в окна мои смотрел, и ты оберегал. Ты метку выжигал… я все вспомнила. Видела я. Тебя видела, хоть ты и старался быть невидимым! За что ты меня наказываешь? За то, что с тобой быть хочу? За то, что метку твою на своем теле ношу? За то, что себя твоей чувствую? Ты почувствовать заставил… Хайртай. Это ведь ты мне имя дал. Ты меня быть своей приговорил, а теперь отказываешься?

Вижу, что слышит, и в глазах черных плескается ярость звериная. И я знаю почему – я могла нас обоих погубить. Там, в пещере, когда одежду скинула и к нему шагнула – увидела, как черные зрачки расширились и почти закрыли радужку.

«– Бегиииииии!»

Боялся, что убьет нас обоих Намсыр. Меня же за меня и наказывает. Прищурился, голову чуть наклонил и челюсти сильно сжал. Так, что на скулах широких желваки шевелятся, и узоры его языческие на шее на солнце кажутся еще ярче. Прекрасен даже в минуты жестокости особенной варварской красотой. Все в нем с ума сводит, и каждый узор прочесть хочется, выучить и запомнить.

– Шрамом больше, шрамом меньше. На мне все твои прикосновения невидимыми рубцами останутся. Бей. Мне не страшно. Я бы еще раз к тебе сама пришла!

Кивнул своим людям, и те меня к дереву потащили, кофту стянули и за ней рубаху с треском рвать начали. А я на него оглядываюсь и в глаза… в те, что теперь смертью светятся и чем-то диким нечеловеческим. Жестокий зверь, лютый и дикий. Но страшно уже не было… страшно лишь от того, что откажется от меня и отдаст.

– Хватит! – так громко, что, кажется, деревья задрожали, и воздух всколыхнулся. – Я разве приказывал раздеть?

Обернулась на звуки борьбы и увидела, как Бугу схватили под руки, но он вдруг неожиданно отшвырнул от себя двух мужчин и сам через голову рубаху стянул. Швырнул на траву и руки непропорционально длинные в кулаки сжал. Невиданная сила, неожиданная для такого низкорослого, как восьмилетний ребенок. Но люди Тархана не удивились. Плечами повели и снова с этим неизменно холодным выражением лиц пошли на карлика. Как роботы. Ни одной эмоции, ни одного проблеска чувств.