– Тогда не придется тебе радоваться сегодня. Но рано или поздно порадуешься. Живой все равно не останусь, как и остальные.

– И то верно, – усмехнулся горбун, но не так, как всегда, усмехнулся мрачно совсем, даже зло как-то, и у меня по коже ворох мурашек пробежался. Так бывает, когда вдруг что-то или кто-то совсем иначе начинают выглядеть, чем представлялись ранее.

Карлик тихо застонал, а я к воде склонилась зачерпнула во флягу, где почти ничего не осталось. Когда обратно пришла, Буга то ли уснул, то ли сознание потерял, а я нахмурилась, присаживаясь рядом и глядя, как кровь его запеклась на спине. Намочила кусок ткани водой и к ранам начала прикладывать, содрогаясь, когда пальцы мокрой разорванной плоти касались. Буга застонал тихо… а я думала о том, что он сказал – насчет того, что сам бы ту девушку утопил. Почему? Чего я не понимаю в этом мире? Обработала раны и рядом села, чувствуя, как сердце снова и снова сильно сжимается от боли… и от понимания, что отдаст он меня. На лодыжку посмотрела – цифра девять такая отчетливая, такая аккуратно красивая. И перед глазами перстень Тархана сверкнул – там такая же цифра.

Оказывается, проклятие – это не тогда, когда тебя кто-то с ненавистью словами страшными вспоминает, и не тогда, когда кукол тряпичных иголками протыкают, как в фильмах видела, проклятие – это любить того, кто любить не умеет, и кому чувства эти понятны никогда не будут. В эту секунду камень, которым вход в пещеру закрыт был, отодвинулся, и я вскочила с пола, когда Тархана увидела.

Крошево со стены вниз посыпалось, а он остановился, широко ноги в высоких сапогах расставив и глядя на меня исподлобья взглядом своим страшным, словно приговаривая меня к высшей мере наказания. За что только – неведомо мне, только ему, наверное.

Мрачный взгляд, тяжелый, и глаза не сверкают – черные почти стали. Шаг ко мне сделал, а я спиной к камню прижалась и на него смотрю… насмотреться не могу. Не бывает ведь красоты такой варварской, так, чтоб сердце от одного взгляда на чудовище в облике человеческом биться переставало. Перепачкан пеплом, как после пожарища, на одежде осел толстым слоем, хлопьями черного снега, и с каждым шагом рваными частичками на пол слетает, кружится медленно в воздухе и опускается, ковром по полу стелется. Шаги пещеру сотрясают. Приблизился вплотную, заставив почти вжаться в стену. Навис надо мной скалой огромной, руками по обе стороны от головы уперся. Смотрит в глаза, долго смотрит, брови сошлись на переносице, тонкие, аккуратно очерченные, крылья носа трепещут, и шрамы белые отливают перламутром на смуглой коже.

– Отдавать меня пришел? – взгляд на губы его перевела, и в горле пересохло, когда вспомнила, как губами этими всю меня ласкал. Как в мой рот впивался жадно и дыхание мое глотал, как ошалелый. Не отвечает, только в глаза продолжает смотреть, заставляя от боли корчиться и от предчувствия, что не будет уже ничего у нас. Последний раз его вижу.

– Метку свою убрать хочу, – и лбом к моему лбу прислонился, заставляя дышать чаще, почти всхлипами и бороться с безумным желанием руками шею его оплести.

У меня по щекам слезы потекли, и лицо его словно под той хрустальной струей задрожало. Обхватил мои щеки ладонями и в глаза так же пристально смотрит, а у меня от боли сердце разрывается от понимания, что все же прощаться со мной пришел. Еще несколько секунд смотрел, а потом развернулся и пошел к выходу из пещеры.

– Ты обещал, что я не умру, а сам на смерть отдаешь. Обещания забираешь так же легко, как и калечишь? Да…все верно Буга говорил. Не умеешь ты любить! Зачем Дьяволу любовь? А я бы умерла для тебя, Тархан, добровольно жизнь свою за один миг любви с тобой отдала, душу, сердце. Только не нужны они тебе, ведь твое сердце холодное, как камень.

Остановился у глыбы, закрывающей вход в пещеру. Постоял несколько секунд и одним ударом вытолкнул ее наружу, да так, что по стенам много трещин в разные стороны расползлось, а люди его потом обратно на место камень закатили. Я на пол так и сползла, застонала и разрыдалась, понимая, что это конец. Нет больше надежды, веры нет, любви тоже нет и не было никогда. Я придумала ее себе, выгравировала из своих иллюзий, своих первых слез, эмоций и из красоты его звериной, нечеловеческой.

– Знаешь…как красиво говоришь о любви. Только нет ее. Это так, твои девичьи фантазии. Придумала ты ее себе. А Тархан – он человек степи, волк-одиночка. Он в верности Намсыру клялся.

Я даже не обернулась к Буге.

– А любви к матери у вас тоже нет? К сестре? К родным женщинам? К дочерям?

– Нет у него матери! Есть сука, которая убила себя и детей убить хотела, и отца нет. Сестер нет! И любви, на хер, тоже нет!

– Мертвая ваша степь. Нет в ней жизни, если вы губите тех, кто эту жизнь вам подарил.

– Может, ты и права – мертвая. Испокон веков так было. И маленькой русской девчонке не под силу все это изменить.

– Я и не хотела ничего менять… я просто люблю его. Этого мне ваши законы не запретят.