Огонь в пещере развел и глаза закрыл, а перед ними всегда только ее лицо и волосы длинные, кольцами на концах закрученные. Вкус и запах, голос, жалобно выстанывающий «твоя… твоя… твоя», пока он языком изнутри всю ее вылизывал, сотрясаясь всем телом от острейшего удовольствия дарить ей наслаждение и сдерживаясь, чтобы не разорвать ее на куски, смиряя монстра.

В то утро поехал в деревню и отказал Нимаг. Она покончила с собой при нем. Молча встала на стул и надела петлю на шею.

– Либо женишься, либо умру.

Смотрел, как дергается в конвульсиях ее тело, как течет моча по ногам. Он ее трахал до свадьбы. Позволяла. Верила, что женится на ней, он и сам верил. Намсыр жену ему нашел, и не было ни малейшей причины в тот момент отказаться от выгодного брака…причина появилась потом. А когда на кончике языка взорвался аромат любимой женщины, извивающейся от оргазма, он понял, что не женится на Нимаг. О чем честно сообщил ее родне и ей самой….зная, чем это может обернуться. Никто не возьмет не девственницу в жены. Родителям она не признается.

Он слышал, как воет ее мать, видел, как плачет отец. Мешок золота закрыл рты всем, и только тихие проклятия сквозь зубы послал ему младший брат. Ничего, когда-нибудь Тархан даст ему возможность попробовать себя убить. Но лишь когда тому исполнится восемнадцать.

Отобрал жизнь Нимаг…только потому что не мыслил своей жизни без русской.

Стоило только взглядом с ее глазами встретиться, и его лихорадить начинало от непреодолимого желания впиться в нее и не отпускать. Пусть даже сам никогда не познает с ней ничего кроме этих ворованных минут болезненного счастья. Его она. Он выбрал. И плевать на Намсырские законы!

Хотел хлебнуть настойки и забыться сном, как шорох услыхал и резко обернулся.

Опустил флягу и голову в ожидании вскинул.

Русская вошла в пещеру и остановилась напротив костра, так, что его от нее пламя отделяло. Смотрит на ее лицо бледное и на то, как по коже блики огненные мечутся, а языки пламени образ, сводящий Дьявола с ума, облизывают, и он сам готов на что угодно, лишь бы прикоснуться к ней. Пальцы сводит и кости ломит от желания этого дьявольского. Потому что красивая до слепоты, потому что тело просвечивает через ткань тонкую, и он уже знает, какое оно на вкус и на ощупь.

– Уйди, – мрачно, чувствуя, как от этих слов все внутри в камень превращается.

Она головой отрицательно качнула.

– Я сказал тебе уйти! И никогда не подходить ко мне больше!

А она шаг к нему сделала, к самому огню.

– Я о тебе всю ночь думала, Тархан…Так захотела к тебе прийти.

– Хочешь, чтоб кожу живьём с тебя содрал за непослушание, высек лозиной?

А у самого в груди тесно стало и дышать невозможно. Боль адская, словно кожу вспарывают невидимые лезвия.

– Сдери кожу живьём, все, что хочешь, сделай.

Обошла костер и к нему медленно приближается…стать бы огнем, стать бы дождем и на кожу ее пролиться каплями серебряными, стекать в каждом уголке вожделенной плоти, впитываться в нее, отравлять своим безумием диким. Или ветром стать и в волосах ее путаться, в складках одежды и под ними, обнимать ее всю, когда захочется, шелестеть ей на ухо о том, что жизни без нее нет, и что, если отдаст ее, сдохнет сам.

А девчонка тонкими пальцами тесемки ночной рубахи дергает и руки убирает, белая ткань по ее телу медленно вниз ползет и к ногам падает. И внутри уже лава адская разливается, от похоти кровь вскипает клубами пламени. Смотрит на ее тело обнаженное белоснежное, с округлой грудью, затвердевшими сосками светло-розовыми и вниз к мягкому животу, к выемке пупка, к скрещенным ногам и треугольнику между ними. Кожа гладкая, отсвечивает перламутром, а в глазах ее он уже давно себя потерял. Если возьмет сейчас, то это и будет тот самый конец всему. Это будет тот самый апокалипсис, о котором говорил Буга.

От возбуждения словно огонь лизнул его самого изнутри, причиняя боль. Как будто внутри зверь живет, который сейчас самого Тархана изнутри сжирает. Руки в кулаки сжал. С ума его сводит. Как долго сможет сдерживать себя? Когда до озверения, до ломоты в костях и до смерти хочет взять, покрыть собой ее тело и вонзиться в него со всей дури.

– Я сказал, ПОШЛА ВОН! ВОН! Не смей приближаться, Хайртай!

– Нет…не прогоняй меня.

И к нему идет. А ему реветь хочется, орать так, чтоб голосовые связки сорвать… потому что, если возьмет – это прикончит их обоих.

Подошла почти вплотную… дразнит запахом, так дразнит, что у Тархана огонь кожу плавит изнутри, и от боли перед глазами темнеет.

– Ты знаешь, что я думаю о тебе каждую секунду, знаешь? Мне кажется, я с ума схожу от этих страданий и от мучительной боли. Она везде. Везде по всему моему телу.

Руку его взяла, а он адским усилием воли держит себя в руках и дрожит весь. Прижала ладонь к своей голой груди, и твердый сосок ему в ладонь уткнулся. В паху взвилась боль мучительная, и плоть каменная дернулась в дикой, звериной жажде обладания. Тяжело дыша, слова сказать не может, смотрит на нее, на кожу молочную, на глаза широко распахнутые, в которых его собственные отражаются.

– Я хочу принадлежать тебе телом так же, как и душой. Хочу, чтоб ты…чтоб лег на меня сверху и вошел в меня.