– Испытанием? – переспросила я, не понимая, о чём она говорит. – Каким испытанием? Разве я не отдала своего ребёнка духам? Разве они не забрали его в обмен на жизнь Тамерлана?

Улан-Ама улыбнулась – странной, загадочной улыбкой, что не принадлежала её лицу, словно сквозь неё улыбался кто-то другой, древний и всезнающий.

– Духи не забирают жизнь, – сказала она тихо. – Они лишь перемещают её, трансформируют, изменяют её форму. Ничто не исчезает из мира полностью. Ничто не умирает навсегда. Всё лишь меняет облик, переходит из одного состояния в другое.

Она положила руку мне на плечо, и я почувствовала её прикосновение – тёплое, успокаивающее, словно прикосновение матери.

– Твой ребёнок жив, Марьяна.

Мир словно остановился. Воздух застыл в лёгких, сердце пропустило удар, мысли замерли на полпути. Я смотрела на шаманку, не в силах поверить в то, что услышала.

– Что… что ты сказала? – прошептала я, голос отказывался повиноваться.

– Твой ребёнок жив, – повторила Улан-Ама, и в глазах её плескалось что-то похожее на радость. – Он растёт под твоим сердцем, как и прежде. Духи не забрали его. Они лишь взяли часть его силы, чтобы спасти отца. Часть, что возродится и вернётся сторицей.

Рука моя непроизвольно легла на живот, плоский, но хранящий в себе тайну новой жизни. Я не верила, не могла поверить, что чудо возможно, что потеря обернулась обретением, что сон может стать явью.

– Но… как? – только и смогла выдавить я. – Я чувствовала, как его забирают. Чувствовала боль, пустоту, холод…

– То была проверка, – ответила шаманка. – Испытание, которое ты прошла. Ты доказала, что любовь твоя истинна, что готова на любые жертвы ради мужа. И духи решили вознаградить тебя. Они дали не только жизнь Тамерлану, но и оставили жизнь твоему сыну.

Слёзы потекли по моим щекам – горячие, очищающие, смывающие боль и страх последних дней. Я опустилась на колени прямо в пыль степи, прижимая руки к животу, словно хотела объять своего ребёнка, защитить его от всех опасностей мира.

– Он будет особенным, – продолжала Улан-Ама, и голос её звучал как пророчество. – Рождённый из жертвы, отмеченный духами, побывавший на границе миров ещё до рождения. В нём будет сила степи и мудрость севера. В нём соединятся кровь воинов и кровь королей. Он станет величайшим из всех, кто правил этими землями.

Я слушала её, и сердце моё пело от радости, от облегчения, от благодарности высшим силам, что сжалились над простой женщиной, оказавшейся между двумя мирами, между двумя любовями.

– Скажи Тамерлану, – закончила шаманка. – Он должен знать, что станет отцом. Должен знать, что духи благоволят ему и его роду. Должен знать, что путь его ещё не окончен.

Она ушла так же внезапно, как появилась, растворившись в утреннем тумане, словно никогда и не существовала. А я осталась стоять на коленях, всё ещё не веря в чудо, что произошло, в дар, что получила, в будущее, что открывалось передо мной.

Вернувшись в шатёр, я увидела, что Тамерлан проснулся. Он сидел на ложе, разминая плечи, словно никогда не был ранен, словно смерть не стояла у его изголовья совсем недавно.

– Где ты была, алтан? – спросил он, улыбаясь мне. – Я проснулся и испугался, что ты исчезла.

– Я никогда не исчезну, – ответила я, подходя к нему, беря его лицо в свои ладони. – Мне нужно сказать тебе что-то важное.

Он посмотрел на меня внимательно, заметив следы слёз на щеках, влажный блеск в глазах, дрожь в голосе.

– Что случилось? – спросил он с тревогой. – Кто-то обидел тебя? Враги близко?

– Нет, – покачала я головой, не в силах сдержать улыбку. – Совсем наоборот. Я… мы… – слова застревали в горле от волнения. – Я беременна, Тамерлан. У нас будет сын.

Лицо его изменилось – от тревоги к удивлению, от удивления к недоверию, от недоверия к безграничной радости. Он подхватил меня на руки, закружил по шатру, смеясь и восклицая что-то на своём языке – древние благодарственные молитвы, обращённые к Небу, к предкам, к духам, что даровали ему не только жизнь, но и продолжение рода.

– Сын! – восклицал он, глаза его сияли, как звёзды в ясную ночь. – У меня будет сын! Наследник! Продолжатель имени и славы!

Он опустил меня на ноги, внезапно став серьёзным, почти торжественным. Опустился на одно колено, прижался лбом к моему животу, словно хотел уже сейчас приветствовать своего ребёнка, сказать ему, как долго его ждали, как сильно его любят.