Улан-Ама приходила каждый день, проверяла, как я себя чувствую, слушала сердцебиение ребёнка, читала молитвы и заговоры, отгоняющие злых духов от матери и дитя.

– Он будет сильным, – говорила она, положив руку мне на живот. – Я чувствую его дух – яркий, как пламя костра в тёмную ночь. Он станет великим воином и мудрым правителем. Он объединит народы и расширит границы. Его имя будут помнить века.

Тамерлан слушал эти пророчества с гордостью отца, уже представляя, как будет учить сына всему, что знает сам, как будет передавать ему мудрость поколений, как будет наблюдать, как он растёт и превосходит своих предков.

Роды начались в ночь полнолуния, когда серебристый диск луны висел прямо над станом, освещая землю мягким, призрачным светом. Первые схватки застали меня во сне – не сильные, скорее похожие на тренировочные, как будто тело готовилось к настоящему испытанию.

К утру они усилились, стали регулярными, ритмичными, как биение сердца земли. Тамерлана увели из шатра – мужчинам не положено присутствовать при родах, таков обычай степи. Его место заняли женщины – опытные, знающие, с руками, принявшими сотни младенцев, с глазами, видевшими рождение и смерть.

Боль была… нет, не страшной. Естественной. Правильной. Боль, ведущая к новой жизни, к чуду, к моменту, когда из двух душ рождается третья. Я не кричала, не жаловалась – сжимала зубы, дышала так, как учили, и думала только о сыне, о том, как скоро увижу его, как возьму на руки, как покажу отцу.

Он родился на закате, когда последние лучи солнца окрасили стены шатра в золотисто-красные тона. Маленький, но крепкий, с сильными лёгкими, что издали первый крик – громкий, решительный, как боевой клич воина, заявляющего о своём присутствии в мире.

– Мальчик, – сказала старшая из повитух, омывая его в специальном отваре трав, заворачивая в мягкие шкуры. – Здоровый. Сильный. С признаками удачи.

Она положила его мне на грудь, и я впервые увидела его лицо – крошечное, морщинистое, красное от первого контакта с воздухом. Глаза – ещё нечёткие, но уже с проблесками того же огня, что горел в глазах его отца. Волосы – тёмные, как вороново крыло, но с золотистым отливом, как у меня. Руки – маленькие, но уже с твёрдой хваткой, которой он вцепился в мой палец, словно говоря: "Я здесь. Я с тобой. Я твой".

Улан-Ама, присутствовавшая при родах, подошла, посмотрела на ребёнка долгим, изучающим взглядом, словно видела не только его физическую оболочку, но и душу, судьбу, предназначение.

– Духи благословили его, – сказала она тихо, так, чтобы слышала только я. – Он отмечен ими. Он пережил испытание ещё до рождения. Он несёт в себе особую силу, особую защиту. Ничто не сможет его сломить, никакой враг не сможет его победить. Он станет величайшим из великих.

Она коснулась лба младенца сухим пальцем, прошептала что-то на древнем языке, которого я не понимала, но чувствовала его силу, его мощь, его связь с самой сутью мироздания.

Тамерлана позвали, когда всё уже было убрано, когда и я, и ребёнок были омыты и одеты в чистое. Он вошёл в шатёр неуверенно, почти робко, как не входил никогда – великий воин, перед которым трепетали враги, сейчас боялся взглянуть на крошечное существо, появившееся на свет благодаря ему.

– Вот он, – сказала я, протягивая ему свёрток. – Твой сын. Твой наследник. Твоё продолжение в этом мире.

Тамерлан взял ребёнка на руки – бережно, осторожно, словно держал самое хрупкое, самое драгоценное сокровище в мире. И для него это было так – никакие богатства, никакие земли, никакие победы не стоили этого маленького свёртка, этой новой жизни, этого продолжения его крови и имени.

– Мой сын, – прошептал он, и голос его дрогнул, выдавая волнение, которое он пытался скрыть. – Мой мальчик. Мой наследник.

Он поднял ребёнка высоко над головой, показывая его невидимым силам, обращаясь к предкам, к духам, к самому Небу:

– Смотрите! – воскликнул он. – Вот он, мой сын! Плоть от плоти моей, кровь от крови моей! Будущий правитель степи, будущий объединитель народов, будущая гроза врагов! Благословите его, предки! Защитите его, духи! Дайте ему силу и мудрость, храбрость и справедливость!

Ребёнок, словно понимая важность момента, не заплакал, не испугался, а смотрел на отца широко открытыми глазами, в которых отражалось пламя светильников.

– Как назовём его? – спросил Тамерлан, возвращая сына мне, садясь рядом, не в силах оторвать взгляд от маленького лица.

– Тамерлан, – ответила я без колебаний. – Тамерлан Второй. Чтобы он нёс твоё имя, твою славу, твою честь. Чтобы продолжил то, что ты начал. Чтобы стал таким же великим, как ты.

Тамерлан улыбнулся – не обычной улыбкой воина или правителя, а улыбкой отца, полной любви, гордости, надежды на будущее.