Лжёт. Ему не нужно было видеть её глаза, чтобы чувствовать, что лжёт. У них не просто не хорошо. У них всё сейчас настолько хреново, что, казалось, семья Вороновых в очередной раз окунулась в прошлое. Раз за разом. Циклично. Могут меняться обстоятельства, место, причины…Неизменным остаётся одно – страдание и боль. Боль, которая впивается в рёбра металлическими тисками, сжимая их всё сильнее с каждой минутой. Всё беспощаднее. Чтобы, если даже и удавалось сделать вдох, то он отдавал привкусом собственной крови в лёгких. А, впрочем, Яша давно привык к этому состоянию. Настолько сросся с ним, что не верил, что бывает иначе. Настолько сросся, что научился контролировать даже собственное сердцебиение, отслеживать его ритм, чтобы всегда был умеренный. Чтобы никогда не выдал ни единой эмоции, душившей его даже в самые тяжелые моменты жизни. Яков давно уже понял, что эмоции – это слабость. Что самая большая ошибка, которую можно совершить – это позволить кому бы то ни было раскрыть тебя. Способный прочесть практически любое существо, Яков Воронов предпочитал скрывать себя самого от всего остального мира. И он не боялся поражения. Сложно вообще чего-то бояться, когда сам обладаешь такими способностями, при мысли о которых появляются мурашки.

Яша попросту не мог себе позволить быть уязвимым. Ответственный за свою мать и брата с сестрой, он не мог позволить себе и половины всего того, что делали подростки его возраста. Спасибо отцу, заставившему быстро повзрослеть того беззаветно влюблённого в его образ мальчика, которым был Яков до определенного момента. До того момента, когда Макс бесследно исчез из их жизни. До того момента, когда Яша вдруг понял, что сколько бы ни звал, сколько бы ни искал отца, тот не вернётся. Он сделал свой выбор. И сыну не оставалось ничего, кроме как молча встать за спиной матери, чтобы удержать, не позволить упасть, не позволить провалиться окончательно в ту пучину боли, в которой оставил их всех отец.

Яков резко встал с кровати и подошёл к столу, на котором лежал портсигар. Одним движением открыть его и достать сигару, вытянуть руку, рассматривая продолговатый предмет. Его отец курил такие же. Всё же во всём, что касалось сферы удовольствий, у Зверя был отличный вкус. Интересно, а как бы он отреагировал, узнав, что сын приобрёл эту вредную привычку? Начал курить в свои шестнадцать? Мысленно усмехнулся, уверенный в том, что никак. Мать поняла, но не подала виду, что знает об этом. Его мама. Такая чуткая и деликатная во всём, что касалось детей. Особенно Якова.

Поднёс зажигалку к сигаре и чиркнул, глядя, как вспыхнуло тонкое пламя. На фоне падающих за стеклом крупных белых градин. Кусочки льда в его душе, которые таяли при мысли о ней. О единственной женщине, достойной его любви. Яша не брал в расчёт сестру. Он её не просто любил, он был ответственен за неё перед родителями и перед всем остальным миром, как и за брата. Был ответственен, просто потому что родился первым. Просто потому что знал: скорее, умрёт, чем позволит кому бы то ни было причинить вред его Тайе.

Дарина же стала его испытанием, которое он провалил. Потому что не смог оградить от тех страданий, которые испытывала она. И каждый раз источник был один. Тот единственный источник, который Яков не мог убить. Проклятье, иногда он ненавидел себя именно за это! За то, что не может его ликвидировать физически, не может убрать из их с матерью жизни. И не только потому что она не захочет, но и потому что он не хотел сам. Он понял это, когда решил, что отец умер. Решил, что его убили. Поверил доказательствам, поверил той печали в глазах Андрея и Изгоя. Поверил слезам Александры и крепко стиснутым челюстям Глеба, стоявшего возле камина в гостиной, когда мать в очередной раз выгоняла их из своего дома, хриплым шёпотом доказывая, что Макс жив.

До сих пор, когда Яков закрывал глаза, он видел хрупкую, дрожавшую от боли женщину, с прямой спиной и дерзким вызовом в глазах, противостоявшую всем тем, кто в очередной раз не верил в отца.

Яша хрипло засмеялся, поднося сигару к губам и затягиваясь. Всё же даже его поражала эта связь между родителями. Поражала и даже в какой-то мере пугала.

Вспомнилось, как он вскочил вверх по лестнице, впервые за много лет неспособный стать поддержкой матери. Как влетел в свою комнату и со злости скинул все фотографии отца с комода. Схватил последнее совместное фото в черной рамке и, стоя на коленях, пересохшими от волнения губами умолял, чтобы эта новость оказалась ложью.

«Я прощаю тебя…слышишь? Прощаю, Зверь. Только вернись. Отец, пусть они ошибаются…Вернись к нам. Я не готов. Мы не готовы. Я прощаю тебя».

Он тогда плакал. Впервые за многие годы. Плакал, словно маленький ребенок. Потому что именно тогда столкнулся с неизбежностью. Осознал, что больше не увидит отца, больше никогда не услышит его голоса, не ощутит его боль от той холодности, которая сквозила между ними в последнее время.