Сейчас…Сейчас меня корёжит только от одной мысли, что кто бы то ни было может причинить вред моему брату и Фаине, а тогда…тогда я и был тем самым кем-то, кто бы смог сделать подобное ради своих целей. Видимо, не всякая любовь обрушивается на голову волной цунами, утягивая к самому дну океана, чтобы после выбросить обессиленным на берег, безнадёжно хватающим ртом раскалённый солёный воздух.

И теперь, когда этот самовлюбленный мерзавец продолжал молчать, изредка бросая многозначительные взгляды на стопку документов, которую подсунул мне в ходе беседы, я всё отчётливее понимал, что сделаю всё, чтобы не позволить ему насладиться своим триумфом. Не знаю, как тот Макс…но мне есть ради кого.

– Есть вопросы, которые с течением времени теряют свою актуальность, Дмитрий, – мне нравилось видеть, как слегка подёргивается его верхняя губа, когда я называю его именно так, по имени. Раздражение на несоблюдение субординации? В таком случае он действительно хреново знал Зверя, – и воспоминания о моем прошлом относятся к таким.

– Смотря, о каком прошлом ты говоришь, Мертвый. Например, – пододвигает ко мне очередную стопку бумаг, и я с облегчением вздыхаю. Вот так-то лучше, гораздо легче вести теперь диалог. Отчёты, доносы, результаты анализов…Вот теперь Лис заговорил на языке, который я отлично понимал.

Я усмехнулся, проигнорировав его вздёрнутую бровь, и откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

– В этих документах, если присмотреться, можно увидеть между строк заглавными буквами вынесенный тебе приговор. Тебе и всей твоей семье, нагло скрывающей твои преступления. За половину описанных здесь деяний тебя должны были казнить уже три раза. За остальную половину – заставить смотреть, как поджаривается тот, кого ты называешь своим братом, или же как падают на окровавленную землю головы тех, кого ты называешь своей семьёй.

Он представлял себе, что смотрит семейный альбом. Фотографии. Одна за другой. Мысленно перелистывал их, лёжа с закрытыми глазами на кровати в своей комнате, вырисовывая в своём воображении собственные пальцы, переворачивающие листы. Да, ему нравилось представлять именно тот большой альбом, сделанный из тиснённой бумаги, на страницах которого он сам вырезал отверстия и вставлял в них застывшие во времени кадры их счастливой жизни. В отличие от сестры, которая предпочитала современные цифровые фоторамки, он любил возиться именно с этим, бумажным, идеальным почерком вписывая в строки сверху комментарии к каждой фотографии. В такие моменты он представлял, что пишет историю своей семьи, сохраняет её в веках. Иллюзия некой власти. Будто он сможет с такой же легкостью влиять на ход этой истории.

Он ошибался. Альбом был заполнен лишь наполовину и теперь пылился где-нибудь на чердаке их дома. И если бы он захотел, он мог бы подняться наверх и достать с дальней полки этот фолиант, спустить вниз и, сидя на полу и прислонившись к любимому креслу возле камина, снова окунуться в счастливое прошлое, изображенное в нём. Тем более что сестры не было дома, и некому было увидеть его слабость. Если бы захотел, конечно.

Если бы не пришлось потом захлопывать альбом, дойдя до середины, до последней вставленной фотографии, на которой они всей семьёй были в Диснейленде. Фотография, сделанная кем-то из охранников, потому что вот они все: счастливо улыбающаяся мать с младшим братом на руках, он ещё такой маленький и смотрит большими изумлёнными глазами на феерию цвета вокруг себя; сестренка, висящая на спине отца, сцепившая руки на его плечах, как всегда обозначившая свою территорию. Яша не смог удержать улыбку. Его любимая чертовка при каждом удобном случае показывала всем вокруг, кому на самом деле принадлежит Максим Воронов. Их отец. Тот, кто положил руку на плечо самого Яши и сжимал пальцы в этот момент. Яков стиснул зубы. Слишком явно вспомнилось ощущение этой сильной ладони на его теле. Так, что парень невольно повёл плечом, сбрасывая это наваждение с себя. Он знал, что не должен позволить себе расслабиться. Не должен позволить себе вспоминать этот день. Ни одной минуты из него. Потому что потом…потом появится желание перевернуть страницу. Грёбаное желание увидеть продолжение этой истории. Их истории. А его не было. История их счастья оборвалась именно в этот самый момент. Точнее, превратилась в самый настоящий кромешный Ад.

Яков перевёл взгляд на окно, глядя, как бьются об стекло мелкие градинки, отскакивая от него на мокрую землю. Сколько им нужно времени, чтобы растаять, исчезнуть в бесконечности пространства, не оставив и следа после себя?

«Мам…мама, здравствуй! Как ты себя чувствуешь?»

Сам не понял, почему написал ей. Яша предпочитал общаться с матерью ночью, когда был точно уверен в том, что она не спит. А сейчас вдруг до боли захотелось ее ощутить. Хотя бы мысленно. Хотя бы в голове. Услышать, чтобы не позволить себе скатиться вниз, в тоску, всепоглощающую тоску, которая волнами накрывала его всё чаще в последнее время.

«Здравствуй, милый. Всё хорошо. Как ты? Как Тайя?»