На второй неделе замечаю странность. Восточное крыло первого этажа, куда он запретил заходить в первый день, — оно всегда заперто, и никто туда не ходит кроме Фатимы, и она заходит с подносами еды три раза в день, и выходит с пустыми подносами, и лицо у неё всегда строгое после этих заходов, почти скорбное. Спрашиваю Зарему на кухне однажды, когда она в хорошем настроении:

— Что там, в восточном крыле?

Зарема вздрагивает, роняет нож, который режет морковь, и смотрит на меня испуганно:

— Не спрашивай. Не лезь туда. Серьёзно.

— Почему?

— Потому что он убьёт за это. Не тебя — меня. За то что сболтнула. — Она подбирает нож, возвращается к готовке, и руки дрожат. — Там… там его личное. Очень личное. И никто не должен знать. Даже ты.

— Но я живу в этом доме…

— Живёшь, — обрывает Зарема, и голос жёсткий. — Но не хозяйка. Ты гостья. Вынужденная гостья. И у гостей нет права лезть в чужие секреты.

Больше не спрашиваю, но любопытство грызёт. Что он там прячет? Ещё в первую неделю, когда только попала сюда, слышала детский плач из восточного крыла. Тогда подумала что показалось, что это усталость и шок, но сейчас понимаю — не показалось. Там кто-то есть. Ребёнок. Его ребёнок?

На третьей неделе слышу снова. Ночью, когда дом спит, и тишина такая что слышно как капает кран в ванной. Просыпаюсь от того же звука — тихого, приглушённого, но явственного. Детский плач. На этот раз громче, отчаяннее. Доносится откуда-то снизу, из восточного крыла. Замираю, прислушиваюсь, и сердце колотится. Значит не галлюцинация. Там действительно ребёнок. Чей? Его? У него есть ребёнок?

Плач стихает быстро, слышится женский голос — Фатима? — успокаивающий, тихий, и потом снова тишина. Лежу до утра с открытыми глазами, переваривая информацию. Ребёнок. В этом доме есть ребёнок. Я слышала его дважды теперь. И Рустам прячет его от меня. От всех. Почему?

На четвёртой неделе решаюсь. Рустам уехал утром — слышала как хлопнула дверь, как завёлся джип, как он уехал, — и знаю что вернётся не раньше вечера, он всегда так делает когда уезжает утром. Фатима на кухне готовит обед, Зарема в саду развешивает бельё. Окно возможности.

Спускаюсь по лестнице тихо, на цыпочках, и иду к восточному крылу. Длинный коридор, в конце дверь — массивная, дубовая, с кодовым замком. Подхожу, пробую ручку — заперта, как и ожидала. Смотрю на замок — цифровой, четыре цифры, тысячи комбинаций. Пробую наугад: 1234. Не открывается. 0000. Не открывается. Дата его рождения? (не знаю). Дата моего рождения? (попробую). 1502 — пятнадцатое февраля, мой день рождения. Не открывается.

Стою перед дверью, и разочарование накрывает волной, и вдруг сзади голос — холодный, злой:

— Что ты делаешь?

Оборачиваюсь. Фатима стоит в конце коридора, руки на бёдрах, лицо гневное.

— Я просто… хотела…

— Убирайся отсюда. Немедленно.

— Там кто-то есть. Ребёнок. Я слышала плач.

Фатима бледнеет, быстро подходит, хватает меня за руку, тащит прочь от двери:

— Ты ничего не слышала. Понятно? НИЧЕГО. И если хочешь жить — забудь. Немедленно.

— Но…

— Никаких "но"! — Она трясёт меня за плечи. — Это не твоё дело! Это его секрет! И если он узнает что ты лезла сюда, что пыталась открыть эту дверь — он убьёт. Не меня на этот раз. Тебя. Потому что это КРАСНАЯ линия. Единственная которую он никому не позволяет пересекать.

Смотрю в её глаза, и вижу страх, настоящий, неподдельный страх, и понимаю что она не блефует. Она действительно боится. За меня. За себя. За того кто за этой дверью.

— Хорошо, — шепчу я. — Я не буду. Обещаю.

Фатима отпускает меня, выдыхает, проводит рукой по лицу:

— Иди к себе. И не вздумай больше сюда приходить.

Поднимаюсь в комнату, сажусь на кровать, обхватываю колени руками, и думаю. Ребёнок. Красная линия. Секрет который он прячет от всех. Почему? Если это его ребёнок — почему скрывает? Стыдится? Боится? Или это не его ребёнок? Может он похитил чьего-то ребёнка? (бред, зачем?). Или это ребёнок от женщины которую он любил, и она умерла, и он не может на него смотреть без боли?

Вопросы роятся в голове, но ответов нет, и это сводит с ума, потому что я не могу перестать думать о детском плаче, о том кто там, почему там, и что будет если я узнаю.

Вечером он возвращается. Слышу джип, шаги в холле, голос отдающий приказы Магомеду. Ужинаю одна — он не пришёл, занят чем-то, — и это облегчение, потому что боюсь что он увидит на моём лице вину, любопытство, и поймёт что я лезла куда не надо.

Ночью он приходит. В полночь, как всегда неслышно, и я просыпаюсь от того что он рядом, и руки его уже на мне, и я не сопротивляюсь, давно перестала, просто лежу и принимаю, и тело откликается автоматически, мышечная память, выработанная за месяц.