Бегу вдоль забора, пригибаясь, чтобы камеры не засекли, хотя не знаю засекут ли, может система сработает, может сигнализация завоет, но пока тихо, и я добегаю до угла участка, где деревья растут близко к забору, перелезаю через него — четыре метра высоты, но ветки помогают, руки царапаются, джинсы рвутся, но я на вершине, перекидываю ноги, спрыгиваю вниз, и приземление жёсткое, лодыжка подворачивается, боль острая, но не до перелома, и я встаю, хромая, и бегу, бегу по тёмной улице мимо других особняков, мимо высоких заборов и спящих домов богачей, и в голове только одна мысль: дальше, быстрее, пока не хватились.

Добегаю до шоссе, ловлю такси — старая Волга с водителем-узбеком, который смотрит на меня подозрительно (грязная, растрепанная, задыхающаяся), но я суюсь ему тысячу рублей и говорю: "Автовокзал. Быстро". Он кивает, едем, и я оглядываюсь каждые десять секунд, ожидая увидеть чёрные джипы, погоню, Рустама, но улицы пусты, ночь глубокая, город спит, и мы едем через Москву, и каждый километр — это километр свободы, и я не могу поверить что получилось, что я сбежала, что он не остановил меня.

Автовокзал встречает ярким светом и запахом дешёвого кофе из автоматов. Людей мало — ночные рейсы не популярны, — только пара бомжей на скамейках и вахтёрша в окошке, которая смотрит на меня безразлично. Подхожу к кассе, смотрю расписание: ближайший автобус до Твери через двадцать минут, оттуда можно поездом в Питер, и там затеряться, найти работу, снять комнату, начать новую жизнь под чужим именем. План наивный, дырявый, но лучше чем ничего.

Покупаю билет — последние две тысячи рублей уходят, — и сажусь на скамейку в зале ожидания, и впервые за неделю чувствую что могу выдохнуть, что напряжение отпускает, что я в безопасности хотя бы временно. Двадцать минут тянутся вечность. Смотрю на часы на стене — стрелки ползут медленно, словно застряли в патоке, — и каждая секунда это пытка, потому что он мог уже вернуться, мог обнаружить что меня нет, мог начать поиски, и его люди везде, и они найдут меня если не успею уехать.

Наконец объявляют посадку. Встаю, иду к автобусу — старый ПАЗ, видавший виды, но мне плевать, лишь бы увёз меня отсюда, — поднимаюсь по ступенькам, показываю билет водителю, прохожу в салон, сажусь на последнее место у окна, и автобус постепенно заполняется: бабушка с огромными сумками, студент в наушниках, мужик который пахнет перегаром. Жду когда двери закроются, когда мотор заведётся, когда мы поедем, и каждая секунда ожидания — это агония.

Двери закрываются. Мотор заводится с натугой, кашляет, но работает. Автобус трогается, медленно выезжает с парковки, выруливает на дорогу, и Москва начинает оставаться позади, и я смотрю в окно на огни города, который был моим домом, который стал моей тюрьмой, и слёзы текут по щекам — не от горя, а от облегчения, от невероятности того что я свободна, что я сбежала, что у меня есть шанс.

Автобус набирает скорость, едем по Ленинградскому шоссе, мимо спальных районов, мимо промзон, мимо рекламных щитов, и я считаю километры как молитвы: десять, двадцать, тридцать километров от него, от дома-тюрьмы, от монстра который думал что может владеть мной. Закрываю глаза, прислоняюсь лбом к холодному стеклу, и впервые за неделю проваливаюсь в сон — не глубокий, тревожный, но сон, где нет его рук, его веса, его права на моё тело.

Просыпаюсь от того что автобус останавливается. Резко. С визгом тормозов. Открываю глаза, смотрю в окно — мы посреди трассы, вокруг темнота, лес, и впереди стоят две машины поперёк дороги, блокируя путь. Чёрные джипы. Его джипы. Сердце падает в пропасть. Нет. Нет-нет-нет, это невозможно, не может быть, я же уехала, я же свободна, как он нашёл меня так быстро?

Водитель ругается, выходит разбираться, и я вижу как из джипа выходят мужчины — Магомед, Руслан, ещё двое охранников, — и они показывают водителю что-то, документы или деньги, и водитель кивает, возвращается в автобус, объявляет: "Проверка документов. Все остаёмся на местах". Пассажиры ворчат, но не возражают, привыкли к таким вещам на трассах.

И тут дверь автобуса открывается снова, и заходит он. Рустам. В чёрном пальто, волосы растрепаны ветром, лицо жёсткое, глаза чёрные как ночь, и он идёт по салону медленно, уверенно, и взгляд его сканирует лица пассажиров, и я сползаю ниже, пытаясь спрятаться за спинкой сиденья, но это бесполезно, он видит меня, останавливается, и на губах появляется улыбка — холодная, хищная, торжествующая.

— Привет, азиз, — говорит он тихо, но голос слышен во всём автобусе. — Соскучился.

Подходит, садится рядом, и от него пахнет дорогим одеколоном и чем-то ещё, чем-то опасным, и я прижимаюсь к окну, пытаюсь отодвинуться, но некуда, и он кладёт руку на моё колено, сжимает, и пальцы впиваются в кожу сквозь джинсы, больно, предупреждающе.