Умываю лицо холодной водой, расчёсываю волосы, пытаюсь спрятать синяки на шее под воротником свитера (не получается, торчат), и выхожу из комнаты. Коридор пуст, тихо, только где-то внизу слышны голоса. Спускаюсь по лестнице, держась за перила, потому что ноги всё ещё слабые, и каждый шаг даётся с усилием.

В холле стоит Рустам. Спиной ко мне. Говорит по телефону по-чеченски, резко, зло, и я слышу интонацию угрозы в каждом слове, хоть и не понимаю языка. Замираю на последней ступеньке, не знаю идти дальше или бежать обратно, и сердце колотится так громко, что кажется он услышит.

Он оборачивается, сбрасывает звонок, кладёт телефон в карман, и смотрит на меня. Долго. Оценивающе. Взгляд скользит по лицу, останавливается на шее (видит синяки), опускается ниже, замечает как я держусь за перила, и что-то в его глазах мелькает — вина? сожаление? — но исчезает так быстро, что я не уверена видела ли вообще.

— Иди сюда, — говорит он, и голос жёсткий, не терпящий возражений.

Иду медленно, через силу, и останавливаюсь в двух метрах от него — дальше чем положено слуге, ближе чем осмелился бы подойти враг.

— Ближе, — приказывает он.

Не двигаюсь.

Его челюсть сжимается, глаза темнеют: — Я сказал ближе, Анастасия.

— Нет, — слышу собственный голос — хриплый, но твёрдый. — Достаточно близко.

Мы смотрим друг другу в глаза, и это поединок, молчаливая битва за власть, за то кто кого сломает первым, и я знаю что проиграю, потому что он сильнее, но не отвожу взгляд, потому что если отведу — признаю поражение окончательно.

Наконец он усмехается — холодно, без юмора: — Всё ещё сопротивляешься. Хорошо. Значит есть что ломать.

И я понимаю: сегодня будет ещё хуже, чем вчера. Намного хуже. Потому что монстры не прощают непокорности. Они просто усиливают наказание до тех пор, пока жертва не сдастся.

Но я не сдамся. Даже если он убьёт меня. Даже если сломает окончательно. Я не подарю ему удовольствие видеть меня покорной.

Я буду сражаться до последнего вздоха.

И возможно, именно это он и хочет.

Неделя в аду — это не семь дней, это вечность, растянутая до бесконечности, где каждая секунда длится час, каждый час — сутки, и ты теряешь счёт времени, потому что дни сливаются в одну бесконечную ночь, в которой есть только боль, страх и ожидание следующего раза, когда он придёт, и ты не сможешь остановить его, не сможешь защититься, не сможешь даже закричать так чтобы кто-то услышал и помог, потому что помощи нет, никто не придёт, ты одна в этом доме-крепости с монстром, который считает тебя своей собственностью и доказывает это каждую ночь с методичностью палача, отрабатывающего приговор.

Он приходит когда захочет. Иногда в полночь, иногда в три часа ночи, иногда на рассвете, когда я только-только проваливаюсь в беспокойный сон после бессонной ночи, и дверь открывается беззвучно, и я просыпаюсь от того что он уже рядом, уже касается меня, уже забирается в постель, и нет времени приготовиться, нет времени выстроить защиту хотя бы психологическую, есть только его руки, его тело, его право делать со мной что хочет. Первые два дня я сопротивлялась — царапалась, кусалась, пыталась оттолкнуть, — но это только злило его, и он становился жёстче, грубее, больнее, и после того как он ударил меня по лицу на третью ночь (не сильно, но достаточно чтобы я поняла: может быть хуже), я перестала сопротивляться физически. Просто лежала неподвижно, отключая сознание, уходя куда-то внутрь себя, где он не может достать, где я всё ещё целая, не сломленная, не изнасилованная в десятый раз за неделю.

Стокгольмский синдром — штука реальная, и я чувствую как он начинает прорастать во мне против моей воли: когда он приходит не избивать, а просто трахать — это уже маленькая победа, маленькое облегчение. Когда после секса он не уходит сразу, а лежит рядом несколько минут, и его дыхание выравнивается, и рука лежит на моём животе почти нежно — я ловлю себя на мысли что это не так плохо, что могло быть хуже, и эта мысль пугает меня больше чем сам Рустам, потому что означает что я начинаю привыкать, адаптироваться, принимать насилие как норму. И это надо остановить. Сейчас. Пока не поздно. Пока я ещё помню кто я такая.