Открываю глаза. Потолок чужой. Комната чужая. Я чужая самой себе. Девочка, которая легла спать вчера — умерла. На её месте — осколки, обломки, руины того что когда-то было человеком с мечтами, надеждами, планами на будущее. Медленно сажусь, и тело протестует каждой мышцей, каждой клеткой, словно я не просто занималась сексом (если это можно так назвать), а попала под грузовик, и меня переехали несколько раз, туда-обратно, специально, чтобы не осталось ничего целого.

Одеяло сползает, и я вижу себя. Синяки. Много синяков. На запястьях — фиолетовые отпечатки пальцев. На бёдрах — такие же. На шее — красные полосы, которые скоро потемнеют. Грудь болит там где он сжимал, не нежно, не ласково, а по-хозяйски, беря что принадлежит ему по праву силы. Между ног — засохшая кровь на внутренней стороне бёдер, и это зрелище выворачивает желудок, потому что кровь — это доказательство, это вещественное подтверждение того что я больше не девственница, что он забрал последнее что принадлежало только мне, и сделал это не потому что я хотела, не потому что мы любили друг друга, не потому что это был правильный момент, а просто потому что МОГ.

Встаю, шатаясь, ноги подкашываются, хватаюсь за спинку кровати чтобы не упасть, и мир плывёт перед глазами, и в ушах звенит, и кажется что сейчас потеряю сознание прямо здесь, и это было бы неплохо, потому что в бессознательном состоянии не больно, не страшно, не стыдно за то что случилось, за то что я не смогла защититься, за то что просто лежала и плакала, пока он делал со мной что хотел.

Иду в ванную — каждый шаг пытка, словно иду по битому стеклу босиком, — захожу, закрываю дверь, включаю свет, и вижу своё отражение в огромном зеркале во всю стену. Не узнаю. Передо мной — изломанная кукла с пустыми глазами, распухшими губами (кусала, чтобы не кричать), с лицом цвета воска и синяками под глазами такими тёмными, что кажется будто меня били по лицу. Волосы спутанные, на шее — следы его пальцев, и когда я провожу рукой по этим следам, то чувствую не только физическую боль, но и что-то другое, что-то что разъедает душу сильнее любой кислоты — унижение.

Он унизил меня. Не просто изнасиловал — взять силой это одно, но он ещё и растоптал остатки достоинства, показал что я ничто, что мои желания, мои слова, мои "нет-пожалуйста-не-надо" — это пустой звук, воздух, который можно проигнорировать, и ничего не случится, потому что он — сила, а я — слабость, он — закон, а я — нарушение этого закона, которое нужно исправить, подчинить, сломать.

Включаю душ, делаю воду горячей, обжигающе горячей, и захожу под струи, и вода смывает кровь, пот, его запах с моей кожи, но не смывает память, не смывает ощущение его рук на моём теле, его веса, который давил, его голоса, который шептал в ухо вещи, от которых хотелось провалиться сквозь землю. Тру кожу мочалкой до красноты, до боли, пытаясь стереть его прикосновения, но это бесполезно, потому что грязь уже внутри, под кожей, в костях, в крови, и никакая вода не отмоет, никакое мыло не очистит, я навсегда останусь испачканной, меченой, принадлежащей ему.

Стою под душем и плачу, и слёзы смешиваются с водой, и я не знаю где заканчивается одно и начинается другое, знаю только что не могу остановиться, что рыдания сотрясают тело, что из горла вырываются звуки — не человеческие, животные, первобытные звуки боли и отчаяния, — и мне плевать что кто-то может услышать, плевать что выгляжу жалкой, плевать на всё, потому что внутри пустота, огромная, зияющая пустота, на месте которой раньше была надежда.

Надежда умерла этой ночью. Задушена, изнасилована, выброшена как мусор.

Выхожу из душа, вытираюсь полотенцем механически, бессмысленно, и смотрю на свои руки, которые вчера ещё были руками студентки медицинского, девушки с будущим, а сегодня — руками жертвы, и эта трансформация произошла за одну ночь, за час, за те минуты, что он провёл в моей комнате, разрушая всё что я строила двадцать три года.

Возвращаюсь в комнату, и глаза цепляются за дверь — она закрыта, но не заперта, проверяю, поворачиваю ручку, и дверь открывается, и это странно, потому что вчера была заперта, а сегодня нет, и я понимаю: ему не нужны замки, чтобы держать меня здесь, потому что он сломал что-то внутри меня, установил невидимые цепи из страха и безысходности, которые крепче любых стальных решёток.

Иду к окну, смотрю на сад, на забор вдалеке, на мир за пределами этой клетки.