Но я не умру. Я выживу. Выстою. Найду способ бороться не только с его жестокостью, но и с его нежностью, с его способностью манипулировать моим телом. Найду способ остаться собой. Любой ценой.
Потому что если не найду — потеряю себя окончательно. И тогда он победит не частично, а полностью. А этого я не позволю. Никогда.
Глава 9
Анастасия
Есть такое понятие как привыкание к аду — не принятие, не смирение, а именно привыкание, когда боль становится фоном, когда страх притупляется от постоянного присутствия, когда ужас превращается в обыденность, и ты просыпаешься утром не с мыслью "как сбежать", а с мыслью "как прожить ещё один день", и это страшнее любой пытки, потому что означает что ты адаптируешься, что организм включил режим выживания, что ты перестаёшь быть человеком с мечтами и становишься животным, которое просто существует, день за днём, вдох за вдохом, и не умирает только потому что инстинкт самосохранения сильнее желания всё закончить.
Месяц. Тридцать дней в золотой клетке. Семьсот двадцать часов жизни, которая не принадлежит мне. Сорок три тысячи двести минут, каждая из которых тянется как вечность и одновременно пролетает незаметно, потому что когда дни одинаковые, когда нет событий кроме его визитов и редких прогулок по саду под присмотром охраны — время теряет смысл, размазывается в бесформенную массу, где невозможно отличить вчера от сегодня, сегодня от завтра.
Я научилась жить по его расписанию. Просыпаюсь в семь — не потому что хочу, а потому что тело привыкло, выработало рефлекс. Завтрак в восемь на кухне, где Зарема ставит передо мной тарелку с едой и смотрит с жалостью, которую я ненавижу больше чем его жестокость. Потом день тянется пустой, бессмысленный: читаю книги из его библиотеки (разрешил, "чтобы не отупела окончательно"), смотрю в окно на дождь (октябрь в Москве — это бесконечные дожди), хожу по комнате как зверь в клетке, отсчитывая шаги — двадцать туда, двадцать обратно, и так часами, пока не закружится голова.
Иногда Фатима разрешает выйти в сад — под присмотром Шамиля, молчаливого охранника с шрамом на горле, который никогда не говорит, только кивает и следит чтобы я не подходила к забору. Гуляю по дорожкам между клумбами, где цветы уже завяли, где осень убила всё живое, и думаю что я как эти цветы — красивая, но мёртвая, срезанная у корня и поставленная в вазу для украшения чужого дома.
Вечером ужин — иногда одна, иногда с ним, и не знаю что хуже: есть в одиночестве, чувствуя как пустота дома давит на плечи, или сидеть напротив него, чувствуя его взгляд на себе, тяжёлый, собственнический, обещающий что ночью он придёт, и я не смогу остановить его, и даже не захочу останавливать, потому что тело предатель, оно научилось откликаться на его прикосновения, и это самое страшное открытие месяца.
Он приходит не каждую ночь. Иногда через день, иногда три ночи подряд, потом неделя тишины, и я не знаю по какому принципу он выбирает когда прийти, и эта непредсказуемость сводит с ума, потому что не могу подготовиться, не могу выстроить защиту, просто лежу каждую ночь и жду, прислушиваюсь к звукам дома, и каждый скрип заставляет сердце колотиться, и не знаю чего хочу больше — чтобы пришёл или чтобы не пришёл, и это раздвоение личности, эта внутренняя война между разумом который его ненавидит и телом которое его хочет — это медленное сумасшествие.
Когда приходит — он другой. Не всегда жестокий, не всегда грубый. Иногда почти нежный. Целует медленно, гладит волосы, шепчет что-то на чеченском, чего я не понимаю, но интонация мягкая, почти ласковая, и после секса не уходит сразу, лежит рядом, обнимает, и я ненавижу эти моменты больше чем насилие, потому что насилие понятно — можно ненавидеть, можно сопротивляться хотя бы мысленно, — а эта нежность сбивает с толку, размывает границы между жертвой и… чем? любовницей? женой? собственностью которую хозяин решил побаловать?
Стокгольмский синдром — читала о нём в учебнике по психологии на третьем курсе, и тогда казалось абсурдом: как можно полюбить того кто тебя мучает? Теперь понимаю. Не любовь это, нет, но что-то другое, что-то тёмное и липкое, что прорастает в душе как плесень, и ты начинаешь оправдывать его поступки ("он же не убил меня", "он же покупает мне книги", "он же иногда нежен"), и ловишь себя на мысли что скучаешь когда его нет, и это так страшно, так отвратительно, что я плачу в подушку по ночам, ненавидя себя за слабость.