Спускаюсь по лестнице, захожу в свою спальню, закрываю дверь, падаю на кровать лицом вниз, и только сейчас, в тишине и одиночестве, позволяю себе выдохнуть, и выдох этот дрожащий, почти всхлип. Руки всё ещё трясутся. На костяшках — чужая кровь, засохшая, коричневая.

Вечером был "разговор" с должником, который думал что может не платить мне дань. Думал неправильно. Сейчас он лежит на складе с проломленной головой и сломанными рёбрами, дышит через раз, и доктор сказал что может не выжить. Похуй. Выживет — будет знать что нельзя наебывать Рустама Гериева. Не выживет — другие узнают.

А потом я приехал домой, выпил полбутылки виски, чтобы заглушить вот это ёбаное чувство, когда ты бьёшь человека до полусмерти и понимаешь что нравится, что кайфуешь от власти, от страха в чужих глазах, от хруста костей под кулаками. И подумал о девчонке наверху. О том что она моя. О том что могу взять когда захочу. И пошёл брать.

А теперь лежу и думаю: "Нахуя? Зачем я это сделал? Я говорил, что не насильник! Тогда я в это хотел верить, а ее сомнения насчет замужества… сомневается она! Поэтому меня и сорвало!" Но мог подождать. Мог сделать это по-другому — мягче, постепенно, дать ей привыкнуть, влюбить в себя через Лали, через заботу, через игру в доброго и злого. Но нет. Я пошёл и просто взял. По-скотски. По-животному. Потому что мог. Потому что хотелось доказать себе что я всё ещё на вершине, что я контролирую всё, что я — бог.

Но боги не насилуют беззащитных девушек в три часа ночи. Боги не плачут после этого в подушку, зажимая рот чтобы никто не услышал. А я плачу. Ёбаный стыд. Первый раз за двадцать лет. Может я действительно чудовище, как она сказала. Нет. Не "может". Я точно чудовище. Просто раньше не признавал.

А сейчас — лежу в темноте своей спальни, слышу как наверху рыдает девушка, которую я только что сломал, и признаю: я — монстр. Абсолютный, тотальный, непоправимый монстр. И самое страшное — я не хочу меняться. Мне нравится быть монстром. Мне нравится власть. Мне нравится страх в чужих глазах. Мне нравится это — вот это ощущение всемогущества, когда ты берёшь что хочешь и никто не может тебя остановить.

Единственное что не нравится — это вот эта ёбаная слеза, которая предательски выкатилась из глаза и течёт по виску на подушку. Вытираю её злым движением. Слабость. Нахуй слабость.

Завтра она проснётся в синяках и ненависти. Хорошо. Пусть ненавидит. Ненависть — это эмоция. Эмоция — это связь. Связь — это начало привязанности. А привязанность — это то что мне нужно. Рано или поздно ненависть трансформируется во что-то другое. В зависимость. В одержимость. В любовь к своей тюрьме. Стокгольмский синдром — реальная штука. Я видел это сто раз. Люди привыкают к тем кто их мучает. Начинают оправдывать. Начинают понимать. Начинают любить.

Она тоже полюбит. Через год, может через два, но полюбит. А я… Хуй его знает что я почувствую. Пока что чувствую только пустоту. И усталость. Смертельную усталость от того что приходится быть монстром двадцать четыре на семь, без перерывов, без права на слабость.

Закрываю глаза. Засыпаю под звуки её рыданий, которые доносятся сквозь два этажа и закрытые двери. И последняя мысль перед сном: "Завтра будет ещё хуже." Потому что ломать — это не одноразовая процедура. Это процесс. Долгий, методичный, беспощадный процесс. И я только начал.

Есть боль физическая — когда ломаются кости, рвутся связки, кожа покрывается синяками, и тело кричит что оно больше не может, что предел достигнут, что надо остановиться. А есть боль другая — та что не видна глазу, что не лечится таблетками и мазями, что разъедает изнутри как кислота, медленно, методично, превращая душу в кровоточащую рану, которая никогда не заживёт, только затянется грубой коркой, под которой будет гноиться, болеть, напоминать о себе каждым вдохом до конца жизни. Сегодня утром я познала обе эти боли. И поняла что физическая — это просто предисловие к настоящему аду.

Просыпаюсь и не открываю глаза сразу, потому что пока глаза закрыты — есть секунда, когда можно обмануть себя, представить что вчерашняя ночь была кошмаром, что сейчас открою глаза и окажусь в своей комнате, в своём доме, где папа жив, где мама вернулась из небытия, где я всё ещё та наивная идиотка, которая верила в справедливость и думала что мир устроен по правилам из учебников по этике. Но тело не врёт. Боль между ног — острая, режущая, такая что хочется свернуться калачиком и выть. Ноет поясница. Запястья горят там где он сжимал — слишком сильно, оставляя отпечатки пальцев на коже как клеймо собственности. Шея ломит — он душил, не до потери сознания, но достаточно чтобы я поняла: моя жизнь в его руках буквально, он может сжать чуть сильнее и всё закончится, и это его выбор, его право, его власть.