Отхожу от окна, сажусь на кровать, смотрю на смятые простыни, на которых видны следы крови — моей крови, моей невинности, моей прежней жизни, — и хочу сжечь эту кровать, этот дом, этот мир, где такое возможно, где мужчина может прийти ночью и взять женщину силой, и ничего не случится, никто не накажет, никто даже не узнает, потому что полиция на его зарплате, а жертва — просто строчка в контракте, залог по невыплаченному долгу.

Встаю, иду к шкафу, открываю, и там одежда — новая, дорогая, моего размера, которую кто-то купил пока я спала, пока я была без сознания после изнасилования. Достаю джинсы, свитер, нижнее бельё, одеваюсь медленно, потому что каждое движение отдаётся болью, и ткань трётся о синяки, и я шиплю сквозь зубы, но продолжаю одеваться, потому что надо, потому что альтернатива — лежать голой на кровати и ждать когда он вернётся, а это невозможно, это вариант для тех кто уже сломался окончательно.

А я ещё не сломалась. Во мне ещё теплится злость, маленькая, хрупкая злость размером с искру, но она есть, и пока она есть — я живая, я ещё способна сопротивляться, даже если это сопротивление выражается только в том что я встаю с кровати и одеваюсь вопреки боли.

И тут дверь в ванную распахивается с грохотом, и влетает Фатима — экономка, пожилая женщина в платке, — и её лицо искажается ужасом, и она бросается ко мне и бьёт меня по щеке — звонко, больно, отрезвляюще.

— Дура! — кричит она, и голос срывается. — ДУРА МАЛОЛЕТНЯЯ! Ты хоть понимаешь что делаешь?!

Я смотрю на неё остановившимся взглядом, и на щеке горит след от пощёчины, Фатима хватает полотенце, прижимает к ране, давит, и бормочет что-то по-чеченски, и я не понимаю слов, но понимаю интонацию — страх, злость, облегчение, всё вперемешку.

— Ты думаешь он простит мне если ты умрёшь?! — шипит Фатима, и глаза её полны слёз. — Он убьёт меня! Медленно! Мучительно! Потому что я отвечала за тебя! Потому что моя работа — следить чтобы ты была жива!

— Пусть убивает, — шепчу я безжизненно. — Какая разница. Мы все уже мертвы. Просто ещё не знаем об этом.

— Заткнись! — Фатима трясёт меня за плечи. — Заткнись и слушай! Да, тебе хуёво! Да, он мудак! Да, жизнь несправедливая сука! Но ты ЖИВА! Понимаешь?! Ты дышишь! Твоё сердце бьётся! У тебя есть шанс!

— Шанс на что? — смеюсь я истерически. — На что, Фатима? На то чтобы он насиловал меня каждую ночь? На то чтобы я медленно сходила с ума в этой золотой клетке? На то чтобы в конце концов сломаться и начать получать удовольствие от собственного рабства?

Фатима замирает, смотрит на меня долго, и в глазах её что-то меняется — появляется понимание, жалость, и что-то ещё, что-то похожее на уважение к тому что я не сдалась ещё, что во мне горит злость.

— Слушай меня, девочка, — говорит она тише, спокойнее. — Я здесь десять лет. Видела многое. Видела как он ломал людей. Мужчин, женщин, не важно. И знаешь что? Те кто сразу сдавались — ломались быстро и становились овощами. А те кто сопротивлялись, кто держался, кто искал выход — они выживали. Не все, но некоторые.

— Он чудовище, — шепчу я.

— Да, — соглашается Фатима. — Но даже чудовища имеют слабости. И если ты достаточно умна, ты найдёшь его слабость и используешь.

— Какую слабость? — не верю я. — Он всемогущ здесь.

— Никто не всемогущ, — качает головой Фатима. — Запомни это. У каждого есть трещины. Надо просто найти их.

— А теперь вставай, — приказывает она. — Умой лицо. Приведи себя в порядок. Он вызывает тебя вниз.

Кровь стынет в жилах: — Что?

— Рустам. Велел спуститься к нему. После завтрака. — Фатима смотрит строго. — И не вздумай отказываться. Когда он злой — лучше слушаться. Поверь мне.

— Я не пойду, — мотаю головой. — Не пойду к нему. Пусть приходит сам, если хочет.

— Тогда он придёт, — кивает Фатима, — и поверь, лучше спуститься самой. Когда он приходит за тобой — это всегда хуже.

Смотрю на неё, пытаясь понять врёт ли она, пугает для послушания или действительно предупреждает, и вижу в её глазах искренность, страх за меня, и понимаю: она не враг. Она такая же пленница этого дома, только её тюрьма добровольная, купленная зарплатой и относительной безопасностью.

— Что он хочет? — спрашиваю тихо.

— Не знаю, — пожимает плечами Фатима. — Но судя по лицу — ничего хорошего. Он злой сегодня. Очень злой.

— Пусть злится, — говорю я, и в голосе появляется сталь. — Я тоже злая.

Фатима усмехается — впервые вижу на её лице подобие улыбки: — Вот это правильно. Держи злость. Она тебе понадобится.

Она уходит, и я остаюсь одна в ванной, смотрю на своё отражение — бледное лицо, красный след от пощёчины на щеке, перевязанное запястье, — и думаю: "Она права. Умереть я всегда успею. А пока жива — буду бороться. Любыми способами. Любой ценой".