Днём я как зомби хожу по дому, избегая его, запираясь в комнате, когда он на первом этаже, и единственное место где чувствую относительную безопасность — это кухня, где Зарема, повариха, готовит еду и иногда разговаривает со мной, не задавая лишних вопросов, но глядя с сочувствием, которое ранит больнее любых слов. Фатима строгая, контролирующая, но не жестокая — она следит чтобы я ела, спала, не делала глупостей типа попыток суицида, и иногда, когда Рустама нет, даже позволяет мне выходить в сад, правда под присмотром охранника. Зарема другая — мягкая, болтливая, она рассказывает о своих детях-студентах, о том как тяжело растить их одной после смерти мужа, и эти рассказы о нормальной жизни где-то там, за забором, напоминают мне что мир не закончился, что где-то люди живут обычными жизнями, работают, учатся, влюбляются по своей воле, а не по принуждению.

На четвёртый день я спрашиваю Зарему — осторожно, между делом, пока она режет овощи для плова, — можно ли передать записку. Кому угодно. Подруге. Адвокату. Полиции. Кому угодно за пределами этого дома. Зарема останавливается, нож замирает в воздухе, и она смотрит на меня долго, и в глазах страх, настоящий, первобытный страх: "Нельзя, девочка. Он узнает. У него глаза и уши везде. И тогда пострадаю не только я, но и мои дети. Он найдёт их. Накажет. Он так делает — наказывает не того кто провинился, а тех кто дорог провинившемуся". И я понимаю что Зарема не поможет, потому что у неё есть что терять, а у меня уже ничего не осталось, и поэтому я могу рисковать так как другие не могут.

На пятый день замечаю что чёрный ход на кухне, который ведёт в служебное помещение и дальше к гаражу, закрывается на обычный замок, без кодов и сигнализации, и ключ висит на крючке у двери, и никто не обращает на него внимания, потому что охрана снаружи, а внутри дома все свои, все проверенные, и кому придёт в голову что пленница попытается сбежать когда вокруг забор, камеры, собаки и люди с оружием. Но я попробую. Потому что альтернатива — остаться здесь навсегда, превратиться в секс-игрушку, которую хозяин использует когда захочет, и медленно, постепенно, день за днём терять себя, пока не останется ничего кроме пустой оболочки, которая дышит, ест, спит и раздвигает ноги по команде.

На шестой деньворую ключ. Зарема отвлеклась — побежала в кладовку за мукой, — и я быстро снимаю ключ с крючка, прячу в карман джинсов, и сердце колотится так громко, что кажется весь дом слышит, но никто не прибегает, никто не хватает за руку, и когда Зарема возвращается, я стою у окна и смотрю в сад, изображая задумчивость. Ключ жжёт карман как раскалённое железо, как надежда, как билет в свободу, который может сработать, а может привести к наказанию страшнее смерти, но я не думаю о последствиях, думаю только о том что надо попробовать, надо сделать хоть что-то, иначе сойду с ума.

На седьмой день, в среду вечером, Рустам уезжает. Слышу как он говорит по телефону в холле, собираясь: "Встреча на складе, разборка с поставщиками, вернусь к полуночи". Смотрю в окно как он садится в джип, как машина выезжает за ворота, и облегчение такое сильное, что подкашиваются ноги. Три-четыре часа свободы. Может больше, если задержится. Это мой шанс. Единственный.

Жду до одиннадцати вечера. Фатима ушла в свою комнату на первом этаже, Зарема уехала домой ещё в восемь, охранники на улице, в доме тихо, только часы тикают в холле, отсчитывая секунды до полуночи, до его возвращения, до конца моего окна возможностей. Одеваюсь в тёмное — чёрные джинсы, тёмно-синий свитер, кроссовки, — беру из шкафа куртку, проверяю карманы: ключ на месте, деньги которые нашла в ящике комода неделю назад и спрятала (три тысячи рублей, немного, но хватит на билет), телефон нет, он забрал в первый день и не вернул. Выхожу из комнаты тихо, закрываю дверь беззвучно, иду по коридору крадучись, как вор в собственной тюрьме, и каждый шаг отдаётся в ушах громом, хотя я иду почти бесшумно.

Спускаюсь по лестнице, держась за перила, минуя скрипучие ступени которые я запомнила за неделю, и в холле темно, только ночник горит у двери, и тени прыгают на стенах, и кажется что они живые, что сейчас одна из них оживёт, схватит меня за горло, закричит тревогу. Но ничего не происходит. Дом спит. Иду на кухню, и там тоже темно, только свет луны пробивается сквозь окно, и я вижу дверь — чёрный ход, моя дорога на свободу, — подхожу дрожащими руками достаю ключ, вставляю в замок, поворачиваю, и щелчок раздаётся такой громкий, что я замираю, прислушиваюсь, но в доме тихо, никто не проснулся, никто не идёт.

Открываю дверь, выхожу в служебное помещение — узкий коридор с выходом в гараж, — закрываю за собой дверь, и вот я уже не в доме, уже на полпути к свободе, и сердце колотится так что больно в груди, и руки трясутся, и дыхание сбивается, но я иду дальше, к двери гаража, и там другой замок, но он открыт, потому что охрана не думает что кто-то полезет изнутри дома наружу. Выхожу в гараж, и там пахнет машинным маслом и резиной, и стоят джипы, дорогие, чёрные, и я прохожу мимо них, иду к маленькой двери в углу, которая ведёт на улицу, и толкаю её, и она поддаётся, и я на улице, на свободе, и ночной воздух ударяет в лицо, холодный, октябрьский, пахнущий дождём и свободой.