— А в остальном? — задаю вопрос который жжёт язык. — Что вы… ожидаете?

Он смотрит на меня долго, и взгляд его темнеет, становится хищным:

— В постели? — усмехается. — Ничего. Пока ты сама не захочешь.

— Я никогда не захочу, — отрезаю я.

— Никогда — это долго, азиз, — произносит он тихо, вставая и обходя стол, останавливаясь прямо передо мной, нависая, и я чувствую запах его пота, одеколона, мужского тела, и что-то внутри меня сжимается, и это не страх, это что-то другое, что-то неправильное. — Год — это триста шестьдесят пять дней. Много может измениться.

Наклоняется ближе, так что я чувствую его дыхание на своей коже:

— Ты красивая. Я хочу тебя. Не буду врать. — Голос низкий, хриплый. — Но я не насильник. Не возьму силой. — Выпрямляется. — Но ты придёшь сама. Рано или поздно. Все приходят.

— Вы так уверены в себе, — шепчу я, и голос дрожит.

— Я знаю женщин, — пожимает плечами. — Знаю что они хотят. Силу. Власть. Уверенность. — Усмехается. — У меня всё это есть.

Разворачивается, идёт к окну, стоит спиной ко мне.

— Подумай до вечера, — бросает через плечо. — Дашь ответ за ужином. Восемь вечера. Не опаздывай.

— А если я откажусь?

Оборачивается, смотрит:

— Тогда останешься пленницей. И больше мы эту тему не обсудим. — Пауза тяжёлая. — Выбирай мудро, Анастасия.

Я встаю на трясущихся ногах, иду к двери, и рука уже на ручке, когда он говорит:

— И ещё. Не заходи в восточное крыло первого этажа. Там личная территория. Закрыто для тебя.

— Почему? — оборачиваюсь я.

— Потому что я так сказал, — холодно отвечает он. — Запомни правило: ты можешь ходить везде кроме моей спальни и восточного крыла. Нарушишь — пожалеешь.

Выхожу из кабинета, закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, и всё тело трясётся.

Брак. Он хочет чтобы я вышла за него замуж. Фиктивно. Для отмывания денег. А что если это ловушка? Что если после брака он получит полную власть надо мной юридически? Или… это действительно шанс? Год терпеть. Играть роль. А потом свобода и деньги.

Если он не врёт. Но почему он мне верит что я не сбегу? Наверное потому что знает: у меня нет никого. Папа мёртв. Мама мертва. Подруги забудут меня через месяц. Тётя в Туле — старая и больная.

Мне некуда бежать. Некого звать на помощь. Я одна.

Иду по коридору, поднимаюсь в свою комнату, захожу, закрываю дверь. Сажусь на кровать, обхватываю голову руками. Думаю. Взвешиваю. И тут слышу — тихий звук, приглушённый, но явный.

Детский плач. Откуда-то снизу. Из восточного крыла?

Замираю, прислушиваюсь. Плач стихает, слышится женский голос — успокаивающий, тихий, — потом снова тишина.

Ребёнок.

В доме есть ребёнок.

В восточном крыле, куда мне запрещено. Почему он скрывает это от меня?

Чей это ребёнок?

Его?

Вопросы роятся в голове, но ответов нет. Встаю, подхожу к окну, смотрю на сад, забор, на мир за пределами этой клетки.

Год.

Триста шестьдесят пять дней.

Потом свобода. Если он не врёт. Если я выдержу. Если не сломаюсь. Глубокий вдох. Выдох.

К вечеру я дам ответ.

А пока…

Пока я узнаю чей этот детский плач в восточном крыле.

И почему он так боится чтобы я туда заходила.

_______

Она не отказала…Так и сказала "Нет"…Что ж. На ее нет будет моих тысяча "ДА"! Не хочет быть женой добровольно и фиктивно? Станет по принуждению и по настоящему!

Есть момент когда монстр внутри тебя перестаёт просить разрешения выйти наружу — он просто выламывает рёбра грудной клетки изнутри, разрывает лёгкие, выжигает остатки того что когда-то называлось совестью, и вырывается на свободу с рёвом, который слышен только тебе, и ты знаешь что надо бы остановиться, что есть черта за которой ты уже не человек, а тварь, но блядь, ты уже давно не человек, это просто иллюзия которую ты поддерживаешь для приличия, а сейчас, в три часа ночи, когда руки ещё липкие от чужой крови, а в венах бурлит коктейль из адреналина, виски и первобытной ярости — нахуй приличия, нахуй иллюзии, сейчас будет правда.