Фатима останавливается в дверях, не оборачиваясь:

— Тогда он поднимется сам. — Голос становится тише, почти предупреждающим. — Поверь, лучше спуститься самой.

Уходит, и я слышу как поворачивается ключ, но на этот раз дверь не запирается до конца — слышу только один щелчок вместо двух.

Тест?

Проверка?

Посмотрим на что способна пленница если дверь не заперта наглухо?

Встаю, подхожу к двери, тяну ручку — открывается.

Сердце бешено колотится, адреналин вбрасывается в кровь такой мощной волной, что на секунду кружится голова, и я стою на пороге открытой двери, глядя в пустой коридор, и думаю: бежать? прямо сейчас? вниз по лестнице, к выходу, к воротам?

Но тут же разум включается, холодный, трезвый, беспощадный: охрана, камеры, собаки, забор четыре метра высотой, у меня нет обуви кроме домашних тапочек, нет телефона, нет денег, нет плана, и даже если я чудом выберусь за ворота, он найдёт меня за час, максимум два, и тогда наказание будет таким, что лучше бы я не пыталась.

Нет.

Не сейчас.

Не так.

Побег нужно планировать, готовить, выжидать момент.

Закрываю дверь, возвращаюсь к столику, сажусь, смотрю на завтрак.

Кофе пахнет божественно — арабика, свежемолотая, с лёгкими нотками шоколада и орехов, — и желудок снова предательски урчит, напоминая что последний нормальный приём пищи был позавчера.

Ем медленно, методично, заставляя себя жевать тщательно, глотать, хотя каждый кусок проходит через горло с трудом, застревает комом, и я запиваю кофе, горячим, обжигающим, который хоть немного возвращает меня к жизни.

Круассаны свежие, воздушные, тают во рту, фрукты спелые, сладкие, йогурт густой, с натуральными ягодами — еда как в пятизвёздочном отеле, еда как для любимой дочери, еда как для принцессы.

Только я не принцесса.

Я пленница.

И вся эта роскошь — просто способ показать мне контраст: смотри, как хорошо тебе будет если будешь слушаться, и как плохо если нет.

Кнут и пряник.

Классика дрессировки.

Доедаю, допиваю кофе, встаю, подхожу к зеркалу, смотрю на себя критически: лицо всё ещё бледное, но уже не такое мертвенное, глаза чуть живее, спина прямая.

Надо держаться.

Не показывать слабость.

Не давать ему видеть меня сломленной.

Это единственное оружие которое у меня есть — гордость, достоинство, внутренний стержень, который он не может отнять силой.

Глубокий вдох.

Выдох.

Фатима открывает дверь.

— Тебя ждут.

— Где он? — спрашиваю я, не уточняя кто «он», потому что мы обе знаем.

— В спортзале, — кивает Фатима куда-то в сторону. — Подвал. Тренируется. Каждое утро два часа. Режим.

— А потом?

— Потом ты его увидишь, — усмехается она. — Он велел тебе спуститься к нему после завтрака.

Холод пробегает по спине.

— А если я не спущусь?

Фатима смотрит на меня долго, оценивающе:

— Тогда он поднимется сам. И поверь, девочка, лучше спуститься самой.

Доедаю в тишине, допиваю кофе, встаю.

— Где этот спортзал? — спрашиваю, и голос звучит ровнее чем я ожидала.

— Вниз по той лестнице, — Фатима кивает на дверь в конце кухни. — Прямо и налево. Не ошибёшься — услышишь.

Иду к двери, открываю — за ней узкая лестница вниз, в подвал, и я спускаюсь, и с каждой ступенькой становится всё громче — удары, тяжёлые, ритмичные, мясо об мясо, и мужское дыхание, глубокое, контролируемое.

Поворачиваю налево, открываю дверь.

И замираю.

Передо мной — огромный спортзал: боксёрские мешки, грузовые тренажёры, скамьи, стойки, зеркала во всю стену, а посреди всего этого — Рустам.

Он бьёт по мешку — без перчаток, голыми кулаками, и каждый удар такой силы что мешок раскачивается, цепи звенят, и я вижу его спину — широкую, мускулистую, покрытую шрамами и татуировками, мокрую от пота, видю как перекатываются мышцы под кожей с каждым ударом, как работает всё тело — ноги, корпус, плечи, руки, — мощная, отточенная, смертоносная машина.