Стою под её дверью и знаю что не должен заходить. Не сейчас. Не в таком состоянии. Но рука уже поворачивает ручку — медленно, чтобы не разбудить раньше времени, — и дверь открывается беззвучно, и я захожу в её комнату как вор, как хищник, как ёбаный Аид, пришедший забрать Персефону в свой подземный мир без права на возвращение.
Она спит на большой кровати, под шёлковым одеялом, светлые волосы рассыпаны по подушке как нимб вокруг головы ангела, и лицо спокойное, расслабленное, ресницы длинные отбрасывают тени на бледные щёки, и губы приоткрыты, и она дышит ровно, глубоко, доверчиво, как ребёнок который не знает что в мире есть чудовища. А я — чудовище. Со стороны посмотреть — обычный мужик: два метра роста, широкие плечи, дорогой костюм (правда, весь в крови сейчас), красивое лицо со шрамом который делает меня брутальнее, а не уродливее. Но внутри — пустота. Холодная, абсолютная, тотальная пустота, где раньше была душа, но её выжгли войной, нищетой, первым убийством в шестнадцать лет, когда я смотрел как из человека вытекает жизнь вместе с кровью, и чувствовал не ужас, а облегчение, потому что это означало что я сильнее, что я выжил, что я — хищник, а не жертва.
С тех пор я только и делаю что доказываю миру и себе: я хищник, я на вершине пищевой цепочки, я — закон в своём криминальном королевстве. А она — добыча. Красивая, породистая, беззащитная добыча, которую я поймал в свои сети и теперь могу делать с ней что захочу, и никто, ни один ёбаный человек на этой планете не остановит меня, потому что у меня власть, деньги, люди, и я — бог в своём маленьком аду.
Подхожу к кровати тихо, хотя мог бы грохотать как слон — она не проснётся, сон глубокий, организм отключился от стресса, защитная реакция, видел такое сто раз у людей после травм. Сажусь на край кровати, матрас проседает под моим весом, и она шевелится, поворачивает голову, но не просыпается. Смотрю на неё долго, изучаю, пытаюсь понять что это — желание? одержимость? месть её мёртвому папаше, который осмелился не вернуть мой долг? Хуй знает. Знаю только что хочу её так, что член встал ещё внизу, когда я мыл кровь с рук и думал о том, что она спит наверху в моём доме, в моей постели (ну, в гостевой, но это теперь тоже моё, потому что она моя), и никто не защитит её, и я могу взять что захочу.
Власть — лучший афродизиак. Абсолютная власть над другим человеком — это кайф круче любого наркотика, и я наркоман этой власти, и сейчас мне нужна доза, и она, бедная маленькая жертвенная овечка, будет этой дозой.
Протягиваю руку, касаюсь её щеки — кожа мягкая, тёплая, живая, и она вздрагивает от прикосновения, медленно открывает глаза, и сначала в них сонная спутанность, потом фокусировка, потом узнавание, и потом — страх. Чистый, первобытный, животный страх. Красиво.
— Ты… — хрипло шепчет она, отодвигаясь, прижимаясь спиной к изголовью. — Что ты…
— Тише, — говорю я, и голос мой низкий, опасный, как рычание зверя перед броском. — Не кричи. Никто не придёт. Даже если будешь орать.
Она сглатывает, и я вижу как движется её горло, как бешено колотится пульс на шее, как расширяются зрачки, и это заводит меня ещё сильнее, потому что страх — это возбуждающе, это власть в чистом виде, это доказательство что ты — хищник, а она — добыча.
— Пожалуйста… — шепчет она, и губы дрожат. — Не надо… я…
— Ты что? — усмехаюсь я, наклоняясь ближе, и от меня несёт виски, дорогим одеколоном и кровью — чужой кровью, которую я не до конца смыл. — Не хочешь? Не готова? Думаешь это имеет значение?
Хватаю одеяло, срываю его одним движением, и она в тонкой ночной рубашке — той что Фатима ей дала, — и сквозь ткань видно всё: маленькая грудь, плоский живот, бёдра узкие, всё хрупкое, игрушечное, легко ломаемое. И я хочу сломать. Хочу увидеть как она разбивается на осколки, а потом собрать эти осколки и склеить обратно, но уже по-своему, под себя, чтобы она была моей не только по бумагам, но и по сути, внутри, в самых потаённых уголках души. Но это потом. Сейчас — ломка.
— Слушай меня внимательно, азиз, — говорю я, и слово "азиз" звучит из моего рта как проклятие, а не ласковое обращение, — у тебя есть два варианта: либо ты лежишь тихо и не сопротивляешься, либо я беру тебя силой и мне будет плевать если будет больно. Твой выбор.
Глава 5
Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, и в них надежда — наивная, глупая надежда — что я блефую, что это проверка, что я не настоящий монстр. Но я настоящий. Самый ёбаный настоящий.
— Я… я не хочу, — шепчет она, и голос ломается. — Пожалуйста…
— Не хочешь, — повторяю я, и усмешка кривит губы. — А я хочу. И знаешь в чём разница между твоими желаниями и моими?
Наклоняюсь к самому уху, шепчу: — Мои желания — это приказы. А твои — это воздух. Пустота. Ничто.