За окном светло — утро, судя по бледному свету солнца, пробивающегося сквозь тяжёлые шторы, часов восемь-девять, и я понимаю что проспала больше двенадцати часов, вырубилась как убитая, и тело взяло своё, отключило сознание насильно, потому что иначе я бы не выдержала, сошла бы с ума от мыслей, которые роились в голове как осы в разворошенном гнезде.

Встаю, шатаясь иду к окну, отдёргиваю штору.

Вид открывается идеальный — как с открытки для богатых: ухоженный сад с изумрудным газоном, на котором ни единой проплешины, клумбы с цветами, аккуратно подстриженные кусты, фонтан в центре, из которого бьют струи воды, переливаясь на солнце всеми цветами радуги, а дальше, за садом — тот самый забор, высокий, металлический, с камерами наблюдения и острыми пиками наверху, за которым начинается свобода, до которой мне не дотянуться.

Прикладываю ладонь к стеклу — холодное, толстое, наверняка пуленепробиваемое, — и чувствую как что-то внутри сжимается в тугой узел, потому что это окно не для того чтобы выходить, это окно для того чтобы смотреть на мир снаружи и понимать что он больше не твой.

Решётки красивые — кованые, с растительным орнаментом, почти произведение искусства, но от этого не менее крепкие, не менее надёжные, не менее тюремные.

Клетка остаётся клеткой даже если её прутья позолочены и украшены цветами.

Отхожу от окна, иду в ванную, включаю свет, и отражение в зеркале пугает меня сильнее чем вчера: лицо землистого цвета, губы бескровные, под глазами синяки такие тёмные, словно меня избили, волосы торчат во все стороны, и я выгляжу не как двадцатитрёхлетняя девушка, а как привидение, как призрак самой себя.

Умываюсь холодной водой, пытаясь хоть немного привести себя в чувство, чищу зубы чужой щёткой (откуда она здесь? купили специально? или это от прошлой пленницы?), расчёсываю волосы, заплетаю в косу, смотрю на себя критически и понимаю что лучше не стало, но хотя бы выгляжу по-человечески.

Возвращаюсь в комнату, и тут замечаю то, чего не видела вчера: на стуле у двери аккуратно сложена одежда — джинсы, свитер, нижнее бельё, всё новое, с бирками, всё точно моего размера.

Кто-то заходил пока я спала.

Приносил одежду.

Смотрел на меня спящую.

Мурашки пробегают по коже — неприятные, липкие мурашки от мысли что я была беззащитна, без сознания, а кто-то стоял надо мной, смотрел, может даже трогал, и я не знала, не чувствовала, не могла защититься.

Одеваюсь быстро, натягивая одежду как броню, как защиту, хотя понимаю что это иллюзия, что никакая одежда не защитит меня здесь, но хоть что-то.

Подхожу к двери, пробую ручку — заперта, конечно, чего я ожидала? — но тут слышу шаги за дверью, звук ключа в замке, и я инстинктивно отступаю на шаг назад, не зная чего ожидать.

Дверь открывается.

Входит Фатима с подносом, на котором стоит кофе, круассаны, фрукты, йогурт — завтрак для принцессы в золотой клетке.

— Доброе утро, — говорит она ровным голосом, ставя поднос на столик. — Проспала долго. Это хорошо. Организму нужен был отдых.

Я молчу, не зная что ответить, и Фатима оценивающе оглядывает меня с головы до ног:

— Оделась. Умылась. Волосы заплела. — Кивает одобрительно. — Значит решила жить, а не помирать. Правильное решение.

— У меня не было выбора, — хрипло произношу я, и голос звучит чужим, простуженным, словно я неделю кричала и сорвала связки.

— Выбор всегда есть, девочка, — возражает Фатима, подходя к окну и распахивая шторы полностью, впуская в комнату яркий утренний свет, от которого я щурюсь. — Можно выбрать жить или выбрать умереть. Можно выбрать бороться или выбрать сдаться. — Оборачивается, смотрит на меня. — Ты выбрала жить и бороться. Я это вижу. В глазах твоих огонь ещё не потух.

— Какая разница что я выбрала, — устало говорю я, опускаясь на кровать, — если я всё равно здесь, взаперти, без права голоса, без будущего?

— Разница огромная, — резко обрывает меня Фатима, и в голосе её впервые слышится что-то похожее на раздражение. — Одни ломаются за день и превращаются в овощи, которые просто существуют, дышат, едят, спят, но внутри уже мертвы. Другие держатся, ищут выход, адаптируются, выживают. — Пауза, тяжёлая, давящая. — Первых жалко. Вторых — уважаю.

Я смотрю на неё долго, пытаясь понять что за женщина передо мной: союзник? враг? просто наблюдатель? — но лицо её непроницаемо, как маска, и прочитать ничего невозможно.

— Ешь, — коротко бросает она, направляясь к двери. — В десять спустишься вниз. Хозяин велел представить тебя… — Запинается. — Велел познакомить с домом.

— А если не спущусь? — вызывающе спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю что это глупо, что у меня нет рычагов давления, нет силы, нет ничего кроме слабого упрямства.