Холл огромный — мраморные полы, от которых отражается свет хрустальной люстры размером с маленький автомобиль, высокие потолки метров пять, белые стены без единого украшения, минималистичная мебель, чёрно-белая цветовая гамма, всё идеально, стерильно, безупречно.

Мёртво.

Как мавзолей.

Как музей, в котором экспонаты за стеклом и трогать их нельзя.

Как дом человека, у которого нет души.

— Фатима! — зовёт Рустам, и голос его гулко отражается от стен.

Из глубины дома выходит женщина лет пятидесяти-пятидесяти пяти — полная, среднего роста, в тёмном платье и платке на голове, с лицом строгим, почти суровым, но глаза у неё умные, цепкие, оценивающие.

— Слушаю, — говорит она низким голосом, в котором слышится привычка командовать.

— Это Анастасия, — коротко Рустам, даже не удостаивая меня взглядом. — Покажи ей комнату. Восточное крыло, второй этаж. И найди ей сухую одежду.

Фатима смотрит на меня долго, внимательно, изучающе, словно пытается понять кто я, что я, насколько сломлена, насколько опасна, и я выдерживаю этот взгляд, потому что сдаваться мне пока рано, потому что внутри ещё теплится крохотная искра гордости, которую я не позволю затоптать.

Наконец она кивает:

— Пойдёмте, девочка.

Я оборачиваюсь к Рустаму — хочу сказать что-то, что угодно, плюнуть в лицо, ударить, хоть как-то заявить о себе, — но он уже отвернулся, достал телефон, говорит по-чеченски резко, зло, и я понимаю что меня уже не существует для него, что я просто вещь, которую доставили на место, и теперь можно заниматься важными делами.

Иду за Фатимой по широкой мраморной лестнице, ноги скользят — я насквозь мокрая, оставляю мокрые следы на ступенях, и эти следы кажутся мне каплями крови, которые я теряю, поднимаясь всё выше и выше, прочь от выхода, прочь от свободы.

— Осторожнее, — бросает Фатима через плечо. — Упадёшь — башка раскроется. Мрамор не прощает ошибок.

— Было бы неплохо, — шепчу я, и сама не понимаю шучу или говорю серьёзно.

Фатима останавливается, оборачивается, смотрит на меня долго, и в её глазах что-то мелькает — жалость? сочувствие? презрение? — не разобрать.

— Дура, — констатирует она спокойно, без злости. — Глупая избалованная дурочка, которая думает что смерть — это решение. — Качает головой. — Смерть — это конец. А ты ещё молодая. У тебя вся жизнь впереди.

— Какая жизнь? — смеюсь я истерически. — В клетке? С цепью на шее? Собственностью психопата?

— Жизнь, — повторяет она упрямо. — Любая жизнь лучше смерти. Запомни это.

Разворачивается, идёт дальше, и я, спотыкаясь, бреду следом, потому что выбора нет, потому что альтернатива — сесть на эту лестницу и умереть здесь от отчаяния — пока не рассматривается.

Поднимаемся на второй этаж.

Длинный коридор тянется в обе стороны, двери с обеих сторон, всё в том же стиле — дорого, холодно, безжизненно.

Фатима открывает одну из дверей в конце восточного крыла:

— Твоя комната.

Я захожу и замираю.

Комната огромная — квадратных метров сорок минимум, с огромной кроватью king-size под белоснежным балдахином, с шкафом во всю стену, с туалетным столиком, за которым могла бы сидеть голливудская звезда, с мягким бежевым ковром, в который утопают ноги, с креслом у окна и торшером рядом для чтения.

Красиво.

Дорого.

Идеально.

Как картинка из журнала «Лучшие интерьеры для богатых мерзавцев».

Я медленно подхожу к окну, смотрю вниз: сад, фонтан, забор вдалеке, камеры на каждом столбе, и…

И решётки.

На окнах.

Декоративные, изящные, кованые, почти незаметные за тяжёлыми шторами, но они ЕСТЬ, и это значит что окно — не выход, что я заперта здесь не только символически, но и физически.

Смех вырывается из меня — истерический, надломленный, безумный смех, который я не могу остановить, который сотрясает всё тело, который звучит как плач, хотя это смех, и я смеюсь и смеюсь, пока не начинаю задыхаться.

— Золотая клетка, — выдавливаю я сквозь хохот-рыдания. — Он посадил меня в золотую клетку с шёлковыми простынями и хрустальными люстрами, и теперь я буду здесь сидеть как канарейка в позолоченной клетке и петь когда хозяин захочет.

— Перестань, — резко обрывает Фатима. — Возьми себя в руки. Немедленно.

Я оборачиваюсь к ней, и смех застывает на губах, потому что в её глазах я вижу что-то похожее на… понимание?

— КАК?! — кричу я, и голос срывается. — КАК мне взять себя в руки?! Мой отец МЁРТВ! Меня ПОХИТИЛИ! Я в ТЮРЬМЕ!