Предсмертная записка папаши. Нытьё, оправдания, просьбы о прощении. Классика. Слабаки всегда так делают — сначала набирают долгов, потом плачутся что жизнь тяжёлая.

Жизнь и должна быть тяжёлой. Иначе откуда взяться сильным?

Мой батя говорил: «В горах выживает не самый умный. Выживает самый жёсткий». Он был прав. Потом его убили. Потому что был недостаточно жёстким.

Я жёстче.

Возвращаюсь в холл. Магомед уже там. Кивает:

— Сейф нашёл. Пустой. Только фотки да документы.

— Бери документы. Остальное похуй.

— Босс, может правда не стоит? — снова начинает он. — Девчонка молодая, ни в чём не виновата…

Смотрю на него. Долго. Потом бью. Быстро, коротко, в солнечное сплетение. Он сгибается пополам, хрипит, хватает ртом воздух.

— В следующий раз вырву язык, — тихо говорю. — Понял?

Кивает. Судорожно. Дышит тяжело.

— Я не добрый человек, Магомед, — продолжаю. — Никогда им не был. Девчонка виновата? Нет. Мне похуй? Да. Её отец подписал контракт. Контракт — закон. Не мой закон, не её закон — ЗАКОН. Единственный который работает в нашем мире. — Наклоняюсь ближе. — И если я отпущу её просто так, что подумают остальные? Что Рустам Гериев стал мягким? Что можно не отдавать долги? — Выпрямляюсь. — Нет, братан. Так не работает. Взял — отдай. Не можешь — расплачивайся тем что есть.

Он кивает. Понял. Наконец-то.

Вот в чём дело — власть держится не на любви. И не на уважении. Власть держится на страхе и неотвратимости наказания. Все должны знать: Рустам Гериев не прощает. Никогда. Никому.

Иначе — всё рухнет. Империя, построенная годами, развалится за недели. Потому что в моём мире слабость — смерть.

Она спускается по лестнице. С сумкой. Лицо бледное, глаза красные. Но спина прямая. Идёт с достоинством. Хорошо. Значит не совсем сломалась. Есть стержень.

Руслан забирает у неё сумку. Она не сопротивляется. Умная. Понимает что бесполезно.

— Пойдём, — говорю.

Она смотрит на меня. В глазах — вопрос. Куда? Зачем? Что будет?

Не отвечаю. Пусть гадает. Неизвестность — лучший инструмент контроля. Когда человек не знает что будет дальше — он податливее.

Выходим на крыльцо. Дождь усилился. Льёт как из ведра. Она стоит под струями, промокает насквозь. Не двигается.

— Садись в машину, — говорю.

Оборачивается. Смотрит на дом. Долго. Прощается? Наверное. Понимает — больше не вернётся. Правильно понимает.

Наконец садится в джип. Я рядом. Захлопываю дверь. Руслан заводит мотор.

Едем.

Смотрю на неё краем глаза. Сидит тихо, смотрит в окно. Не плачет. Молодец. Рёвы терпеть не могу. Если будет реветь — будет сложнее. Придётся ломать по-другому.

Но она не ревёт. Просто смотрит. Отстранённо. Шок ещё не прошёл.

— Куда вы меня везёте? — вдруг спрашивает. Голос тихий. Но твёрдый.

— Домой, — отвечаю. — В твой новый дом.

— У меня есть дом.

— Был, — поправляю. — Теперь нет. Его продадут за долги. Через неделю там будут жить другие люди.

Сжимает кулаки. Дышит глубже. Злится. Хорошо.

— Я могу позвонить? — спрашивает. — Друзьям. Родственникам.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

Смотрит на меня. Долго. Оценивает. Пытается понять кто я. Что я. Как со мной работать.

Не поймёт. Меня мало кто понимает. Даже те, кто работает со мной годами.

Потому что я не человек. Не в обычном смысле. Человечность — роскошь. А роскошь делает слабым. Я не могу себе позволить быть слабым.

Батя говорил: «Мир жесток, сынок. И в жестоком мире побеждает самый безжалостный». Я усвоил урок. Усвоил хорошо. Стал безжалостным. Абсолютно. Тотально. Беспощадно.

И вот я здесь. На вершине. Король криминального мира Москвы. Миллиарды в карманах. Сотни людей в подчинении. Власть. Реальная, осязаемая власть.

А она? Она — очередная фишка в игре. Красивая, дорогая фишка. Но всё же фишка.

Впрочем, посмотрим. Может окажется чем-то большим. Такие вещи бывают. Редко. Но бывают.

— Я не буду… — начинает она.

— Будешь, — обрываю. — Будешь всё что я скажу. Потому что альтернатива тебе не понравится.

— Какая альтернатива?

Достаю телефон. Открываю фото. Показываю ей.