На экране — три девушки. Молодые. Её ровесницы, похоже. Смеются, обнимаются. Селфи где-то в кафе.

— Это Лиза, Оля и Катя, — говорю. — Твои подруги из универа. Лиза живёт на Профсоюзной, Оля — на Шаболовке, Катя — в общаге. — Смотрю на неё. — У меня есть их адреса. Телефоны. Расписания. — Пауза. — И люди, которые могут навестить их в любой момент.

Она бледнеет. Понимает.

— Вы… не посмеете…

— Посмею, — спокойно. — Если дашь повод. — Убираю телефон. — Но пока повода нет. Ты умная девочка. Будешь слушаться — с твоими подругами всё будет хорошо. Не будешь… — Пожимаю плечами. — Ну ты поняла.

Она смотрит на меня с ненавистью. Чистой, выжигающей ненавистью.

Отлично. Ненависть — это страсть. А страсть можно переплавить. В зависимость. В привязанность. В одержимость.

Будет интересно.

Едем дальше. Молчим. Дождь барабанит по крыше машины. Мерно. Успокаивающе.

Думаю о дочери. Лали. Ей шесть. Больная. ДЦП, эпилепсия. Результат того что её мать была наркоманкой. Я не знал. Если бы знал — убил бы эту суку раньше чем она родила. Но не знал.

Зарема умерла семь лет назад. Передоз. В коме. Лали вытащили экстренным кесаревым. Выжила. Но с последствиями.

Моя вина. Не углядел. Не уберёг. Не спас.

Теперь живу с этим грузом. Дочь-инвалид. Самое дорогое что у меня есть. И самое больное.

Вот почему эта девчонка здесь. Лали нужна мать. Настоящая мать. Не няньки. Не сиделки. Мать.

У Анастасии медицинское образование. Почти врач. Сможет помочь. Сможет заниматься реабилитацией. Научить Лали жить. Дать ей шанс.

Конечно, девчонка этого пока не знает. Узнает завтра. Когда познакомлю их.

Интересно как отреагирует. Примет? Оттолкнёт? Сбежит?

Сбежать не получится. Я прослежу. А вот принять или оттолкнуть — её выбор. Насильно заставлять любить ребёнка нельзя. Не работает так.

Хотя… кто знает. Может и можно. Просто раньше не пробовал.

Подъезжаем к дому. Моему дому. Крепость на Рублёвке. Забор четыре метра. Камеры. Охрана. Собаки. Система безопасности военного уровня.

Ворота открываются. Въезжаем.

Она смотрит в окно. Оценивает. Понимает — сбежать отсюда невозможно.

Правильно понимает.

Машина останавливается. Выхожу. Она не двигается. Сидит.

— Выходи, — говорю.

Медленно открывает дверь. Выходит. Стоит под дождём. Смотрит на дом. Огромный. Трёхэтажный. Стекло, бетон, сталь. Красиво. Дорого. Надёжно.

— Добро пожаловать, — говорю. — В твою новую жизнь.

Она оборачивается. Смотрит на меня.

— Это не жизнь, — тихо. — Это тюрьма.

Усмехаюсь:

— Золотая тюрьма, принцесса. Есть разница.

— Тюрьма остаётся тюрьмой. Даже если решётки из золота.

Философия. Неожиданно. Думал будет проще.

Ну ничего. Сложные интереснее ломать.

Подхожу к ней. Близко. Наклоняюсь к самому уху. Шепчу:

— Запомни одно, Анастасия. В этом мире есть только два типа людей: хищники и жертвы. Твой папаша был жертвой. Слабой, жалкой жертвой. — Выпрямляюсь. — А ты… ты будешь тем, кем я скажу быть.

Отхожу. Иду к дому.

Оборачиваюсь на пороге:

— Идёшь? Или будешь стоять под дождём всю ночь?

Она стоит ещё секунду. Потом медленно идёт следом.

Заходим в дом. Тепло. Светло. Пахнет кофе и дорогим деревом.

Фатима, экономка, выходит из кухни. Пожилая женщина, строгая. Работает у меня десять лет. Видела всякое. Ничему не удивляется.

— Фатима, это Анастасия, — представляю. — Покажи ей комнату на втором этаже. Восточное крыло.

— Слушаюсь, — кивает Фатима. Смотрит на девчонку оценивающе. — Пойдёмте, дочка.

Анастасия смотрит на меня. Ждёт ещё чего-то. Не знаю чего.

— Иди, — говорю. — Отдыхай. Завтра поговорим.

Она медленно идёт за Фатимой. По лестнице вверх. Не оглядывается.

Смотрю ей вслед. Оцениваю. Красивая. Сильная. Интересная.

Магомед рядом. Молчит. Знает что я думаю.

— Что будем делать с ней, босс? — наконец спрашивает.

Пожимаю плечами:

— Посмотрим. Если сломается — выкину. Если выдержит… — Усмехаюсь. — Оставлю.

— А если сбежит?

Смотрю на него. Долго.