Это реальность — грязная, жестокая, безжалостная реальность, которая не спрашивает хочешь ли ты в ней жить, она просто ЕСТЬ, и ты в ней — песчинка, щепка, ничтожество, которое мир может раздавить одним движением и даже не заметить.

— Куда вы меня везёте? — вырывается у меня, и голос мой звучит чужим, хриплым, надломленным, словно я не говорю, а скрежещу ржавым железом по стеклу.

Рустам даже не поднимает глаз от телефона — ему настолько плевать на мой вопрос, что он продолжает читать сообщения, и только через несколько секунд, словно делая одолжение, отвечает:

— Сказал уже. Домой.

Один слог.

Шесть букв.

А между ними — целая пропасть, потому что «домой» для меня — это особняк на Остоженке, где я выросла, где каждый угол хранит память о маме, о папе, о детстве, когда мир был добрым и справедливым.

А для него «домой» — это место, куда он везёт свою новую собственность.

— Это не мой дом, — шепчу я, и в этом шёпоте — последняя попытка сопротивления, жалкая, слабая, но хоть что-то.

— Теперь твой, — отвечает он без эмоций, и эта простота, эта обыденность, с которой он произносит слова, ломающие мне жизнь пополам, бесит меня так сильно, что я чувствую как внутри вспыхивает ярость — горячая, красная, обжигающая.

— У меня есть квартира! — повышаю голос, и он дрожит от злости. — Друзья! Учёба! Жизнь, мать вашу, ЖИЗНЬ! Вы не можете просто взять и…

— Могу, — обрывает он, и наконец смотрит на меня, и в этих глазах — чёрных, глубоких, холодных как зимняя ночь без звёзд — я вижу абсолютную уверенность человека, который ЗНАЕТ что может всё, и никто, ни один человек на этой гребаной планете не скажет ему «нет». — Квартиру продадут за долги папаши. Друзья забудут тебя через месяц, потому что люди забывают быстро, особенно когда забывать удобно. Учёба… — Он усмехается, и в этой усмешке столько презрения, что меня передёргивает. — Может разрешу доучиться заочно. Если будешь хорошо себя вести.

— ЕСЛИ БУДУ ХОРОШО СЕБЯ ВЕСТИ?! — срываюсь я на крик, и мне плевать что водитель вздрагивает, плевать что Рустам может разозлиться, плевать на всё, потому что внутри всё кипит, бурлит, взрывается. — ВЫ ОХРЕНЕЛИ?! Я НЕ СОБАКА!

Тишина.

Тяжёлая, давящая, звенящая тишина, в которой слышен только стук дождя и моё прерывистое дыхание.

Рустам смотрит на меня долго, изучающе, словно я — интересный экспонат в музее, и потом, очень спокойно, очень медленно произносит:

— Нет, не собака. Собаки верные. Преданные. Они не предают хозяев. — Пауза, и каждое слово падает как камень. — А ты пока не доказала верность.

От этих слов по спине ползут мурашки — холодные, липкие, мерзкие мурашки, которые забираются под кожу, проникают в кости, застывают в крови, превращая её в ледяную жижу.

— Я не обязана вам ничего доказывать, — шиплю я сквозь зубы, и голос мой звучит как змеиный — злой, ядовитый, отчаянный. — Я вам НИЧЕГО не должна. Это папа задолжал. ПАПА! Не я!

— Папа подписал договор, где ты — залог, — терпеливо, как ребёнку-дебилу, объясняет он, и в его голосе нет ни капли раздражения, только бесконечное спокойствие человека, которому приходится объяснять очевидные вещи идиоту. — Значит долг перешёл на тебя. Юридически. Официально. По закону.

— Это не законы! — задыхаюсь я. — Это… это РАБСТВО!

— Называй как хочешь, — пожимает он плечами. — Суть не меняется. Ты моя. По праву долга. По праву силы. По праву того, что я так сказал.

Последняя фраза ударяет больнее всего — не потому что она жестокая, а потому что она правдивая: в его мире так и работает, сильный решает, слабый подчиняется, и никакие законы, никакая мораль, никакая справедливость не имеют значения, когда у одного кулаки и деньги, а у другого только слёзы и мольбы.

Я разворачиваюсь к окну, потому что не могу больше смотреть на него — на это лицо, красивое, резкое, с высокими скулами и шрамом через щёку, лицо хищника, которое могло бы украшать обложки журналов, если бы за ним не скрывалась абсолютная, тотальная, беспросветная пустота.

Как можно быть таким?

Настолько холодным?

Бесчувственным?

Монстром в человеческой шкуре?

Хотя… он же криминальный авторитет, бандит, убийца, человек, который зарабатывает миллиарды на крови и страхе, для него я — просто очередная сделка, очередная вещь, очередная игрушка, которую можно использовать и выбросить когда надоест.