Сначала мне показалось, что я поняла, куда делся мой блокнот. Однажды, работая в ущелье, я отложила его и забыла после того, как Эммонс упал. Позже я вернулась, чтобы посмотреть, и даже спросила других членов оперативной группы, находил ли кто-нибудь.

Он так и не нашелся.

Но когда я вынимаю блокнот из цветов, адреналин ускоряет мой пульс. Прошло два года, и он, по идее, должен был износиться и пострадать от непогоды, но выглядит так, будто его положили сюда совсем недавно.

Я оглядываю овраг, когда над горным хребтом пролетает стая ворон. Хлопанье их крыльев держит меня в плену давящих тисков дурного предчувствия, пока я не заставляю себя посмотреть вниз, на то, что лежит на каменистой земле.

Мои пальцы натыкаются на мягкую бежевую пряжу. Затем, дрожащими руками я поднимаю маленькое стеганое одеяльце, рассматривая замысловатую вышивку детского одеяльца.

В горле появляется жгучая боль, и я инстинктивно дотрагиваюсь до живота.

Рассуждая логически, я понимаю, что это невозможно. Девин нет в живых, и все же я держу в руках вязаное одеяло с ее фирменным рисунком.

Меня окутывает смесь неуверенности и комфорта, когда я прикасаюсь к тонким стежкам, пытаясь расшифровать их значение.

Несмотря на то, что врач заверил меня, что после операции это возможно, я так и не смогла забеременеть. Иногда я вспоминаю об этом запоздало и не переживаю. В другие дни я словно заново ощущаю эту болезненную потерю.

Прижимаю пальцы к животу, смаргивая слезы. Затем кладу одеяло на колени и раскрываю блокнот. Я перелистываю страницы, и меня охватывает чувство ностальгии, когда я просматриваю свои заметки.

Здесь нет никаких дополнений, ничего не изменено, — но потом я останавливаюсь на выделенном фрагменте текста.

...во тьме она поняла, что света полно. Она соединилась с ним, поскольку, по ее мнению, он стал божественным, и он живет в ней. Это выводит их из тьмы к свету, от горя к радости, от болезни к здоровью, от смерти к жизни.

Слеза скатывается по щеке, и я вытираю ее, чувствуя жгучую боль в груди.

Отрывок взят из переведенного текста о тайне философского камня алхимиков.

И я не выделяла его.

— Девин, — шепчу я дрожащим голосом, мое сердце и разум яростно борются за господство.

Рассуждая здраво, я могу признать, что именно наше тщеславие стремится отвергать необъяснимое и объявлять невозможным то, что мы не можем объяснить. Но самое логичное и рациональное объяснение, — признать, что мы просто неспособны понять, как устроена Вселенная.

— Я слышу, — шепчу я, прижимая руку к животу.

Комкаю мягкую ткань, получив росток надежды, вытираю слезы и прячу блокнот с одеялом в сумку. Затем начинаю подниматься по оврагу.

Каллум появляется на вершине холма, и у меня по коже пробегает жар от его поразительно греховного вида. Клянусь, быть таким чертовски сексуальным незаконно.

Он встречает меня на полпути и протягивает руку, потянув к себе и переплетая свои пальцы с моими, пока мы не достигаем вершины.

Под плакучими ветвями гигантской ивы он обхватывает мое лицо ладонями и целует, ощущая вкус соли на моих губах.

— Я хочу провести остаток дня, просто пробуя тебя на вкус.

Я обвиваю руками его шею и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы быть ближе.

— Хотите поиграть, профессор?

— Не искушайте меня, доктор Сент-Джеймс, — его стон заставляет меня вздрогнуть, затем черты его лица искажаются, когда он достает свой телефон и показывает мне сообщение от Эрнандеса, который недавно стал частью нашей команды после последнего дела, над которым мы работали вместе. — Только что была найдена четвертая жертва.

Бой барабана раздается во мне, разгорается дикое пламя. Шепот, как соблазнительная приманка, побуждает преследовать тьму.

Мои запястья смыкаются на его шее, я верчу кольцо на пальце, заглядывая глубоко в красивые, пронзительные глаза Каллума. Он создал Предвестника, чтобы спасти меня, когда я заблудилась, и когда мы уничтожили все улики, то дело стало «висячим».

Но «висячее» дело никогда официально не закрывается, поэтому мы можем использовать его в своих целях.

— Я думаю, Служителю надо бросить вызов, — говорю я, чувственно поглаживая его по затылку.

Ноздри Каллума раздуваются, и мускулы на его челюсти напрягается, когда он сглатывает. Иногда я лишь мельком вижу убийцу, скрывающегося за харизмой и обманчивой красотой. Он держит Предвестника на расстоянии. Но бывают и другие моменты, как сейчас, когда он снимает маску, и я оказываюсь лицом к лицу с дьяволом во всей его красе.

Он облизывает губы и пропускает белые пряди моих волос между пальцами.

— Мы можем делать все, что захотим, — говорит он многозначительным тоном.

— Можем, — соглашаюсь я, просовывая руку между нами и скользя пальцами по рельефным изгибам его груди. — Но сначала... давай затеряемся на несколько часов, — говорю я, вызывая у него еще один хриплый стон.

— Черт, сладкая, — лукавый блеск вспыхивает в глубине его суровых глаз, прежде чем его губы прижимаются к моим.