Ее затылок прижимается к моей груди, тело содрогается от отчаянной потребности в освобождении. Я так чертовски тверд, что от одного точно рассчитанного толчка разорвусь на части.

Облегчение будет грандиозным, но мимолетным.

Я хочу существовать в ее безумии.

Несмотря на ее протестующий стон, я возвращаю свою руку к ее руке на перилах и бесстыдно трусь о ее идеальную попку, сходя с ума. Неистовое, неумолимое желание погрузить свой член в ее влажную киску бьется в моей груди, как зверь в клетке.

— Боже, вот так, — мой голос переходит в грубый шепот. — Ты почувствуешь меня. Ведь я всегда внутри тебя. Сожми свою сладкую вагину крепче и прими меня глубже. Ты почувствуешь меня, когда я толкнусь сильнее, когда достигну этой тупой, пустой боли.

Она задыхается, и я клянусь любому богу, который послал с небес звезды, что получаю удовольствие от одного только звука ее дыхания. Ее гортанный вздох отдается в моем паху, и я сжимаю челюсти, борясь с дикой потребностью раздвинуть ее попку и излиться глубоко в нее.

— Я теряю рассудок, Хэйлин, — стону у нее над ухом, сильнее вжимаясь. — Мне нужно почувствовать, как ты кончаешь, сладкая.

Ее тело откликается на мое требование, она крепко сжимает стенки влагалища. Ее стремление утолить ненасытный голод провоцирует демона внутри.

Мы не родственные души, о которых говорят умершие философы. Мы не рождены из божественных мыслей. Мы были выкованы пламенем в самом темном закоулке, куда не осмеливаются заглядывать даже боги.

Мы могли бы провести вечность в объятиях друг друга. Я бы шептал ей на ухо о своей страсти, питаясь ее возбуждением, доводя ее до оргазма снова и снова, и жил бы только ради ее эмоций.

И все равно жаждал бы большего.

— Я знаю, почему ты ищешь тени, малышка Хэйлин, — говорю я гортанным голосом. — Знаю, какие мысли будоражат тебя по ночам, и какая паника охватывает твой разум, когда тишина становится слишком громкой.

Я в полной мере ощущаю ее страх, когда она снова толкается в меня. Ее желание горячей волной пробегает по моему позвоночнику. Крепче прижимаюсь к ней всем телом и вдыхаю ее опьяняющий аромат жимолости.

— Я буду там, в темноте, с тобой, когда ты очнешься, — шепчу я, — когда ты будешь дрожать, ужасаясь и возбуждаясь при мысли о том, чтобы отнять жизнь, а вкус мести будет настолько удовлетворяющий, что ты будешь чуть ли не кончать во сне. Я буду рядом, чтобы ты отыгралась, вонзила ногти в мою плоть, исцарапала до крови и наказала меня, а я буду трахать тебя до бесчувствия, чтобы ты вообще ни о чем думать не сможешь. Ты забудешься в ярости, но обещаю, что, когда ты выдохнешься, я займусь с тобой нежной любовью.

Черт возьми, она так близко, все ее тело дрожит в ожидании кульминации.

— Моя порочная девочка, — говорю я с глубоким стоном. — Все эти темные, извращенные мысли, которые ты прячешь … Я чувствую их, Хэйлин. Я вижу их в буре твоих прекрасных глаз, испытываю их, когда ты вонзаешь ногти в мою кожу. И я ощущаю их вкус, как сладчайший грех в твоих поцелуях, как кровь на твоих губах.

— О, боже, блять… Каллум… — неразборчиво произносит она, закрывая глаза, ее тело горит и бунтует от мучительного желания кончить, пока оргазм борется за то, чтобы овладеть ею.

Я впиваюсь пальцами в тыльную сторону ее ладоней, не позволяя ей сбежать. Как чудовище питаюсь каждым болезненным током, пронизывающим ее тело.

— Я единственный, Хэйлин. Скажи это.

Она выгибает спину, ее грудь вздымается с каждым вздохом.

— Ты единственный.

— Я чувствовал твою боль, ты была так красиво сломлена. Я видел тебя в самом мрачном свете, и ты выглядела так изысканно. Ты — божество, купающееся в лунном свете и крови, — хватаю зубами мочку ее уха, чтобы вызвать тихий стон. — Я буду поклоняться тебе до скончания времен, даже когда эти забытые боги рассеют последние звезды с неба.

Мое тело раскалено добела. Чтобы восстановить равновесие, я смотрю мимо террасы. Болото вдалеке — это черная полоса, всепоглощающая тьма. Метеориты мчатся и сгорают, оставляя мерцающие следы в ночном небе.

Прерывисто дыша, Хэйлин кладет голову мне на грудь, преодолевая грань между болью и удовольствием.

— Мне нужна боль, Каллум. Пожалуйста.

Из меня вырывается рычание.

— И мне нужно, чтобы ты была полностью разбита.

Сдержанность исчезает, я прижимаюсь к ней своим членом, почти касаясь ее влажного тепла, вызывая рваный стон из ее рта, упорно стараясь сдержать свое слово.

Все, что есть жестокого и прекрасного в моей музе, отражается в хаосе ее страданий. Она хочет, чтобы я причинил ей боль, наказал ее — позволил ей испытать физическую агонию вместо той, что роется в ее душе.

Опускаю воротник ее блузки вниз по плечу, обнажая шелковистую кожу, и вид ее израненной плоти обжигает мне грудь.