— Отвлекаться, чтобы избежать реальности, — она тяжело сглатывает. — Но когда чудеса заканчиваются, ужасные преступления и суровые реалии остаются, и приходится сталкиваться с ними лицом к лицу.

Я чувствую, как она ускользает, и крепче обнимаю ее.

— Чудеса никогда не должны заканчиваться, — говорю, слегка наклоняя ее, и она улыбается. Но как только я поднимаю ее обратно, улыбка исчезает.

Она опускает взгляд, и я беру пальцем ее за подбородок, чтобы приподнять лицо.

— Я не позволю тебе наказывать себя.

Ее рот приоткрывается, как будто она хочет возразить, но звук виолончели прерывает ее попытки.

— Обсудим позже.

— Чудно, потому что у меня есть очень много волнующих историй, чтобы отвлечь тебя. Я не остановлюсь, пока ты не растаешь в моих объятиях, малышка Хэйлин.

На ее лице пробивается улыбка.

— Ты невыносим.

Она и понятия не имеет насколько.

Я обнимаю ее за шею, дьявольски ухмыляясь.

— Я всю жизнь посвятил изучению и готов поведать тебе самый поэтически прекрасный фрагмент философии, который узнал.

Она смеется еще задорнее, и я очарован.

Смех Хэйлин властен.

Он властен надо мной.

Питер Кэрролл утверждал, что смех — это высшая эмоция. Она преодолевает все остальное, от экстаза до горя. Эта искренняя эмоция идет из самой души. И музыкальная интонация смеха Хэйлин делает со мной нечто неописуемое.

— Хорошо, — говорит она на глубоком выдохе. — Очаруйте меня, профессор Локк.

Это вызов, который я решительно принимаю.

— Аристотель…

— Ну конечно, — говорит она, закатывая глаза.

Я кое-как сдерживаюсь, чтобы не прикусить ее нижнюю губу, и говорю:

— Как утверждал этот древний мертвец, необъяснимые явления, такие как молния или падающие звезды, образуются из циклического движения двух выделений: горячего и сухого, как огонь, и второго — парообразного и водного. Это была его теория о парах, и она была главной теорией в течение двух тысяч лет, пока натурфилософы размышляли о том, почему земля испускает горючие пары, которые вспыхивают в атмосфере, создавая различные явления.

Она слегка качает головой.

— И все же, в моих трусиках не стало влажно и горячо от этой твоей тирады, — дразнит она, но я чувствую правду по ее телу. Мы покачиваемся лишь слегка, в такт мелодии, и все же между нами течет горячий поток, который скрепляет нас.

Я облизываю губы и придвигаюсь ближе, ловя ее дыхание.

— Теория заключалась в том, что когда солнечное тепло превращало воду в пар, это выдыхала земля. По сути, ядро нашей планеты нагревается до тех пор, пока его сила не перерастает и извергается. Это Аристотель и назвал земными парами.

Темный голод вспыхивает в ее глазах, искушая моего внутреннего демона.

— Создается такая поэзия, такая красота, — говорю я, приподнимая ее лицо большим пальцем. — Горячие пары из земли. В результате которых мы видим прекрасное световое шоу в небе. А если во всем искать логику, то не останется ничего поэтичного или прекрасного, сладкая Хэйлин.

Огненные угольки в ее глазах такие же искрящиеся, как яркие звезды.

— Считайте меня растаявшей лужицей, профессор.

Раздается внезапный взрыв аплодисментов. Хэйлин откидывает голову назад, когда метеоритный дождь прорезает ночь, и на ее лице появляется благоговение.

— Вообще-то, это и правда красиво, — когда небо озаряется вспышками света, ее глаза мерцают. — Никогда не видела ничего прекраснее.

— Я тоже, — признаюсь я, смотря только на нее.

На ночном небе падающие звезды, а я пленен только ее красотой. Она не сравнится даже со вселенной.

Ее взгляд встречается с моим, и больше не нужны слова. Она убирает руки с моей шеи и берет мою ладонь, переплетая наши пальцы вместе.

— Поскольку я уже точно отправлюсь в ад, то пойду туда со своим дьяволом, — говорит она, уводя меня с вечеринки.

Все мое тело воспламеняется.

Я пойду за своей мрачной музой куда угодно, даже в недра ада.

Но поскольку у Липтонов есть верхняя терраса, я тащу Хэйлин именно туда.

Когда мы доходим до уличной лестницы, она останавливает меня.

— Каллум, подожди, — говорит она, переводя взгляд наверх, и ее рука выскальзывает из моей. — Я не люблю высоту.

— Обещаю, я не дам тебе упасть.

Она прерывисто дышит.

— Меня пугает не падение.

Неистовая потребность раскрыть, что же ее так пугает, прожигает меня насквозь.

— Доверься мне, — я протягиваю руку.

Напряженный момент нерешительности возникает между нами, но спустя секунду она берет меня за руку, и я заново дышу.

Держась за кованые перила, мы поднимаемся по узкой лестнице и выходим на каменную площадку, где скатная крыша нависает над причудливым балконом. Витражное окно обрамляет башню наверху, а французская дверь ведет в темную нишу дома.