Вопрос о том, что произошло во время их встречи, вертится у меня на языке, но я решаю не трогать эту тему.

— Все черепа оленей разного размера и возраста. Некоторые разлагаются несколько лет, а некоторые - несколько недель.

— Теперь ты судебный антрополог?

Легкая улыбка, играющая на ее губах, разжигает во мне пылающий огонь, и я хочу большего; хочу заставить ее смеяться.

— Буду кем захочешь.

Ее улыбка гаснет.

— Это меня и беспокоит.

Она ловит меня в ловушку своим пристальным взглядом, отказываясь отпускать. Но потом прерывает наш контакт, убирая непослушную белую прядь с лица.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю вниз на одного из гниющих оленей.

— Ты не согласна с теорией Алистера о том, что это Предвестник забрал весь болиголов.

Не отрывая взгляда от впалой глазницы черепа, я жду ее ответа, мой вопрос — это не слишком завуалированная попытка выяснить, считает ли она, что это сделал я.

— Нет, — говорит она. — Я не думаю, что Предвестник приложил к этому руку.

Маленький огонек надежды разгорается внутри меня, и когда я осмеливаюсь встретиться с ней взглядом, по ее лицу пробегает доля неуверенности, но также быстро гаснет.

— Кажется, что я вообще уже ничего знаю, — она раскрывает свой блокнот и сразу переходит к фактам. — Преступник не хотел, чтобы это место было обнаружено. Мы рассудили, что болиголов был его планом на случай непредвиденных обстоятельств, его безотказным вариантом. Если он пришел забрать его, рискуя… открыв нам то, что он прятал в этом ущелье, тогда он теряет терпение.

Ее мысли отражают то, что я сказал Девин.

— Соглашусь.

В наш первый совместный ужин в городской закусочной я подвел Хэйлин к теме про болиголов. Сократ был вынужден проглотить яд, когда его признали виновным в нечестии за введение нового божества в общество — и это самая важная часть, которую следует помнить.

В любом обществе, в любую эпоху, если человек становится своим собственным богом, тогда нет внешней силы, которой можно бояться или которой можно управлять. Лидеры теряют способность контролировать массы. Значит, познание этой «мудрости» Высшего «Я» должно оставаться втайне.

Факт или вымысел, правда или теория заговора — это не имеет значения.

История связана и записана насилием верующих.

— Ствол ивы — это место, где подозреваемый отметил свой путь к вознесению, — говорю я, рассуждая вслух. — На других местах символов не было. Только там.

Эти символы. Три. Их всегда три.

Сократ. Стадо. Дионис.

Я смотрю вокруг на все эти увечья, на смерть, витающую вокруг.

— Это место для него свято.

— Все слишком жестоко и неряшливо. Место захоронения неудачных попыток, — Хэйлин ступает на валун между тушами. — Это его первое место. Вот где он начинал.

— Каждому алхимику нужна лаборатория, — подмечаю я.

В отличие от других аналитиков, обходящих периметр, опасающихся попасть в лачугу разложения, Хэйлин бесстрашно расхаживает по месту происшествия, делая снимки, записывая подмеченное. Она погружается куда-то внутрь себя, где исчезает весь шум и отвлекающие факторы. Время и пространство для нее не существуют, она тянется ближе к преступнику таким методом.

Не знаю, существовала ли тьма внутри нее раньше или была скрыта жизнью, полной любви и счастья, но она есть — и к этой тьме она прибегает, чтобы заглянуть под вуаль.

Большинство слишком напуганы, чтобы посмотреть так глубоко.

Но именно в такие моменты она борется со своими демонами.

Эта тьма взывала ко мне через бездну, где я ждал ее. И все еще жду. Прошлой ночью я, возможно, развеял ее сомнения, но, подобно ущелью, посреди которого мы сейчас стоим, между нами все еще остается пропасть.

Хэйлин вешает камеру за спину и снимает перчатку, затем достает телефон из заднего кармана, чтобы записать свои мысли.

— Аллегория Ницше описывала Сверхчеловека как дар, идеализм, призванный возвысить человечество, но общество это отвергало. Если дар будет отвергнут, тогда, как и в случае с Сократом, в ход пойдет болиголов. Но для кого предназначен яд? Изначально в профиле я указывала, что преступник может употребить его сам.

Опустив телефон, Хэйлин подходит ко мне, становясь возле груды костей.

— Поделишься мыслями, профессор Локк?

Порочное желание ослабляет мою сдержанность, когда я слышу, как она обращается ко мне с таким прозвищем.

— Я просто завороженно наблюдаю за твоей работой, доктор Сент-Джеймс.

— Прекрасно, — она поднимается на ноги. — Тогда скажешь мне, если я ошибусь.

Если она продолжит так тешить мое эго, то я буду вынужден показать, каким полезным могу быть, если она не будет ошибаться.