Персефона отвернулась от матери и снова посмотрела на Лексу. Видеть ее такой было худшим из всего, что она когда-либо испытывала, и все становилось еще хуже каждый раз, когда она проходила через двери больницы.

– Аид не единственный бог, кто мог бы тебе помочь. Аполлон бог исцеления.

Персефона застыла на месте.

– Но ты наверняка уничтожила последний шанс получить от него помощь, когда выпустила ту мерзкую статью.

– Если ты пришла защищать его, я не собираюсь тебя слушать. Аполлон причинил боль моей подруге и многим другим.

– Ты думаешь, кто-то из богов невинен? – Она рассмеялась, и от одного этого звука Персефоне стало холодно. – Дочь, даже тебе не удастся избежать нашей порочности. Могущество без этого не обходится.

– Без чего именно? Без того, чтобы быть дурным человеком?

– Нет, без свободы делать все, что захочешь. Можешь даже не говорить мне, что если бы у тебя была такая возможность, ты бы не бросила мойрам вызов, чтобы спасти свою подругу.

– У таких решений есть последствия, мама.

– С каких это пор? Расскажи мне о влиянии твоих статей на богов, Персефона. Ты написала об Аиде, и у него появилась любовница. Ты написала об Аполлоне, и его по-прежнему обожают. – Она рассмеялась. – Последствия для богов? Нет, дочь, нет никаких последствий.

– Ты ошибаешься. Боги всегда требуют услугу – а услуги приводят к последствиям.

– На твою удачу, ты богиня. Борись огнем с огнем, Персефона, и прекрати хныкать над этой смертной.

Мать исчезла, но запах ее магии остался, вызывая у Персефоны тошноту.

Или, может, ее тошнило от мысли пойти за помощью к Аполлону.

Она не могла этого сделать. Как она может просить о помощи бога, которого раскритиковала и которого призывала ненавидеть? Это было бы предательством по отношению к Аиду и Сивилле. Это было бы предательством по отношению к самой себе.

Когда Элишка вернулась, Персефона встала, чтобы уйти, и прижалась поцелуем ко лбу Лексы. Повернувшись к матери подруги, она выпалила:

– Не отключайте ее от аппарата.

У Элишки увлажнились глаза, и без того уже красные от слез. Персефона была уверена, что ее прогулка была скорее поводом выйти и поплакать.

– Персефона, – Элишка скривила рот, – мы не можем… и дальше позволять ей страдать.

«Она даже не здесь, – хотелось выкрикнуть Персефоне. – Она между мирами».

– Я знаю, что это тяжело. Мы с Адамом еще не решили, как нам дальше действовать, но как только мы решим, я дам тебе знать.

Персефона покинула отделение реанимации в трансе. Она чувствовала себя так же, как в тот день, когда узнала о происшествии с Лексой. Она была призраком, застывшим во времени и смотрящим на мир будто со стороны, пока шла к лифту. Погруженная в свои мысли, она едва не пропустила Танатоса, прислонившегося к стене в комнате ожидания. Под флуоресцентными лампами его светлые волосы казались бесцветными, а черные крылья казались чем-то инородным на фоне стерильных стен и жестких стульев.

Персефона поняла, что он не ожидал увидеть ее, потому что при виде ее его поразительно голубые глаза распахнулись от удивления.

Она попыталась успокоить свое колотящееся сердце. «У него может быть тысяча других причин находиться в больнице. Лекса не единственный пациент в реанимации, – сказала она себе. – Он мог прийти за кем-то другим».

Она подошла к нему и выдавила улыбку:

– Танатос, что ты здесь делаешь?

– Леди Персефона, – он кивнул. – Я… работаю.

Персефоне стоило усилий, чтобы не поморщиться. Танатос ничего не мог поделать с тем, что он бог смерти, но разговаривать с ним в подземном царстве было почему-то проще. Там ей особо не приходилось задумываться над его целями. Здесь же, в верхнем мире, когда ее подруга находилась на искусственном жизнеобеспечении, все было предельно ясно. Он разрывал связь между душами и телами. Оставлял семьи убитыми горем. Он мог оставить убитой горем и ее саму.

– Ты хочешь сказать, что пришел собирать жатву?

– Не сейчас. – Его полуулыбка очаровывала, и Персефону затошнило. – Вы выглядите…

– Уставшей? – предположила она. За сегодняшний день она слышала это уже не в первый раз.

– Я хотел сказать «отлично».

Она почувствовала на своей коже магию Танатоса, обволакивающую ее спокойствием. В любой другой день она приняла бы это за признак его заботливой натуры, но только не сегодня. Сегодня это казалось Персефоне попыткой отвлечь ее.

– Мне не нужна твоя магия, Танатос, – ее слова прозвучали грубо. Она была в отчаянии, напугана, и от его присутствия ей становилось еще хуже.

Она и не думала, что этот бог может стать еще бледнее, но его лицо будто стало совсем белым. Она не сразу заметила, что искорки в его глазах потухли. Она ранила его чувства. Персефона подавила чувство вины и спросила:

– Что ты здесь делаешь на самом деле, Танатос?

– Я же сказал вам…

– Ты работаешь. Я хочу знать, кого ты пришел забрать, – ее голос задрожал.

Бог поджал губы – сигнал неповиновения – и ответил:

– Я не могу вам сказать.