— Стерлинг, не мог бы ты отнести сумки Саутсайд и Скар наверх вместо меня?

— Без проблем, — Стерлинг не задается вопросом, почему Уэст сам не делает этого, но мне любопытно.

— Саутсайд? Что за ласковое имя для женщины, черт подери? — бормочет себе под нос Бун, проскальзывая в другую комнату через французские двери.

Теперь, когда мы остаемся вдвоем, я сжимаю руку Уэста и встречаюсь с ним взглядом.

— Ты не пойдешь с нами наверх?

Он кивает в сторону комнаты, в которой только что исчез его дедушка.

— Через пару минут. Решил сначала ввести его в курс дела, посмотреть, как, по его мнению, надо поступать дальше.

На какое-то время я забыла о неприятностях, которые мы оставили дома, но Уэст явно все помнит. Меня не удивляет, что он решил действовать немедленно. Лучше раньше, чем позже. Это в его натуре защитника.

Сердце болезненно сжимается, когда я смотрю на Уэста. Ведь я знаю, что он несет на себе тот же груз, что и я. Когда я сжимаю его руку, прежде чем подняться по лестнице, он понимает, что это значит.

Даже когда меня нет рядом, я с ним всегда. Ведь что бы ни случилось, мы справимся с этим вместе.

Что это у нас тут? Похоже, Голдены и вся их свита, которую я прозвала «Золотая Команда», садятся в самолет, дабы покончить с зимней хандрой.

Куда же, скажите на милость, ваша золотая шестерка направляется?

Я уверена, вы приложили огромные усилия, чтобы сохранить место назначения в тайне, но без вас Сайпресс-Пойнт уже не будет прежним. О ком же еще мы станем сплетничать в ваше отсутствие?

До скорого, птенчики!

П.

Я видела такие дома изнутри только по телевизору. И когда Бун сказал, что белая комната — лучшая, он не солгал.

Здесь достаточно места для трех двуспальных кроватей с балдахином, так что Джосс, Скар и я, конечно, не будем жаловаться на то, что живем вместе. Постельное белье белоснежное, как и шерстяные коврики у кроватей, прозрачные занавески закрывают обе французские двери, ведущие на балкон. А в центре комнаты — еще одна экстравагантная люстра.

Скарлетт крутится по комнате с телефоном в руках, общается по видеосвязи с Шейном, показывая, где мы остановились. Мы с Джосс распаковываем вещи. Она молчит, если не считать нескольких попыток завязать беседу, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что она страдает.

— Мне говорили, что я очень хороший слушатель.

Я поднимаю на нее глаза, убирая небольшую стопку футболок в комод между кроватями.

Джосс встречается со мной взглядом и слабо улыбается.

— Я не стану портить тебе поездку, втягивая в разборки моей семьи, — устало говорит она.

— Поверь, после всего, через что я прошла и что увидела, на меня должна упасть бомба, чтобы хоть как-то навредить.

Джосс смеется, и я тоже.

— Думаю, ты видела пост. Все видели, — бормочет она.

Я киваю.

— Да.

— Ясно. — Слабая улыбка появляется на ее губах, но не в глазах. — Ты уверена, что не возражаешь? Думаю, я послушала бы совет другой девушки. Парни, как всегда, стараются изо всех сил, но иногда просто…

— Просто нужен кто-то, кто сказал бы, что это нормально — устраивать истерики и впадать в шоколадную кому?

Она наклоняет голову.

— Клянусь, я никогда не чувствовала себя настолько на виду, как сейчас.

Я смеюсь и щелкаю пальцами, чтобы привлечь внимание Скарлетт.

— Надень-ка наушники.

Она закатывает глаза, бормоча что-то о том, что все равно не слушает наш разговор, а затем надевает наушники, как я ее и попросила.

— Ладно, я вся внимание, — говорю я, запрыгивая на кровать, решив перестать разбирать вещи, пока Джосс будет рассказывать. Она делает то же самое, и ей приходится чуть ли не разбегаться, чтобы забраться на высокий матрас.

— Что ж, — вздыхает она. — Не уверена, что ты слышала, но мой отец запер бы меня в защитном пузыре, если бы у него была такая возможность.

— Честно говоря, мне показалось немного странным, что они позволили тебе поехать сюда, — признаюсь я.

Мои слова заставляют ее рассмеяться.

— Ты прикалываешься? Я не спрашивала разрешения. Теперь мне насрать на то, что он думает. Я всю свою жизнь ходила по этому гребаному канату ожиданий, в ужасе представляя, что случится, если я оступлюсь и разочарую отца, — признается Джосс, смахивая злые слезы. — Да, он никогда не говорил, что я должна быть идеальной, но, черт побери, всегда давал мне это почувствовать. Вечно все было не так, недостаточно хорошо. И какого хрена вообще? Кто он, блин, такой, чтобы указывать мне, как жить?

Я киваю, позволяя ей выговориться, не прерывая ее.