Я оставляю лошадь в разрушенном здании вместе с остальными. Возле него растут высокие деревья и бахромчатые кустарники. Каменную стену по диагонали пересекает трещина – такая большая, что через нее с легкостью пройдут наши лошади. Внутри уместились бы мы все. Но мы должны дожидаться тут, пока один из вульминов не сверится с отрядом, с которым мы встречаемся в небольшой деревушке за развалинами города.

Я успеваю сделать всего три шага, как Вик оказывается рядом и кладет на мое плечо руку.

– Аурен, не стоит бродить тут одной.

Он произносит мое имя здесь, где его произносили мои родители. Меня снова захлестывает волна отчаяния.

– Со мной все будет в порядке.

Наступает тишина. Наверное, Вик вспоминает, что я натворила в Гейзеле.

– И все же это место тебе незнакомо.

Вот тут он ошибается.

Потому что, несмотря на разрушительный дождь, затопивший Бриол… это место мне знакомо. Прошло больше двадцати лет с тех пор, как я была здесь в последний раз, но я знаю этот город от и до. Земля слегка гудит под ногами, как будто тоже меня узнает.

– Я пойду с тобой.

– И я, – говорит Эмони, встав с другой стороны от меня.

– И я, – добавляет Лудогар.

Из дома выходят вульмины и собираются вокруг меня. От их молчания исходит тихая поддержка.

В груди всплывает благодарность, как мыльные пузыри, поддерживая мое отягощенное горем сердце.

Вульмин в полном составе идет за мной, и мы начинаем брести по Бриолу.

Наши сапоги хрустят по пыльной пене из пепла и грязи. Каждый так и норовит подвернуть лодыжку из-за обломков под ногами. Больше всего обломков раскидано по краям, где лежат самые руины. Но на этих руинах из пепла снова пробивается растительность – они прорастают сквозь самые мелкие щели, прорываются в проломленных потолках, свисают с покосившихся стен.

Несмотря на разрушения и заросли, мои ноги как будто знают, куда идти. Что-то тянет меня вперед. Возможно, какое-то давно укоренившееся воспоминание. Или, может, что-то иное влечет меня к упокоившемуся сердцу города.

Вульмины молчат. И когда мы пролезаем через особо трудные места, и когда приходится растаскивать деревянные шпили, преградившие путь. И когда мы пробираемся через здания и помогаем друг другу переступать через огромные обломки. Все они просто следуют за мной без колебаний. Позволяют мне увести их в мое прошлое.

Пока, наконец, ноги не приводят меня сюда.

Это место когда-то было живописной улицей. Передо мной двухэтажный дом, превратившийся в лачугу из сваленных в кучу плит. Каменные глыбы, стиснутые ржавчиной и пеплом, пробитая обуглившаяся крыша. Дом моего детства превратился в груду скелетов – одни только кости да зубы.

Воспоминания вдруг обрушиваются на меня, словно, придя сюда, я открыла замок, который их сдерживал.

На этой вымощенной кирпичом улице раньше аккуратными рядами стояли дома. Я бегала туда-сюда, играя с детьми, а смех и крики звенели, как колокольчики.

Здесь росли деревья, которые напевали летом, с лозами, которые ниспадали до обнаженных корней перистым пухом. Мы прятались под их кронами, а в волосах звучала их песнь. Утром я бегала наперегонки с отцом до рынка, где он покупал мне теплые засахаренные ягоды, нанизанные на деревянную шпажку.

Я плавала в кристально чистом озере и без седла каталась на маминой лошади. Наблюдала за светоглотателями, когда они проезжали мимо, устраивая в ночном небе такие представления, что их видел весь город.

И этот дом.

Сюда я возвращалась каждый день. У нашего дома была ярко-желтая дверь с декоративным карнизом, а внутри – лестница с перилами, украшенными бусинами. На потолке в моей спальне были нарисованы солнышки и звезды, которые помогали засыпать по ночам. Рядом с камином висела верба на удачу. В воде из одуванчиков плавали желтовато-зеленые листья, чтобы под крышей нашего дома всегда царила гармония.

Здесь я научилась ходить, говорить, играть, смеяться, любить.

В останках этого дома хранится частичка моего сердца.

Сейчас от него остались лишь угли. Его покосившийся фасад испещрен трещинами, напоминающими морщины, которые прорезаются на коже от слез. Вся улица разрушена, но мой дом… принял на себя основной удар от пожара. Словно он сгорел первым. Словно с него все и началось.

«Вы – последняя из рода Терли».

«Этого не должно было случиться».

«Затем на Бриол опустилась тьма».

«Чтобы устранить угрозу».

Мой дом. Моя семья. Мой город. Тысячи людей – и все это произошло потому, что здесь жили Терли. Потому что здесь жила я.

Глаза щиплет от слез, таких же жгучих, как огонь, спаливший эти стены.

Вульмины наблюдают за мной, держась сзади.

Интересно, помнят ли они, каким раньше был Бриол? Интересно, о чем они думают, видя, как Терли стоит перед своим обугленным домом и плачет золотыми слезами?

Может, мои слезы развеивают завесу между прошлым и настоящим, потому что внезапно я слышу отдаленный голос матери.

«Мое маленькое солнышко, где же твое сияние?»

«Здесь, мама», – отвечала я ей, даже когда плакала. Потому что в чем бы ни таилась причина моей печали, мама все могла исправить. Она всегда так делала.