"Соответствуй своему прозвищу и борись с этим, Насилие", — шепчет Ксаден мне на ухо. Затем он говорит громче, кому-то дальше: "Мы должны доставить ее к нему. Мы едем". Я чувствую сдвиг, когда он начинает идти, но агония движения против раны слишком сильна, и я исчезаю в черноте.

…

Проходят часы, прежде чем я снова просыпаюсь. Может быть, секунды. Может быть, дни. Может быть, это навсегда, и Малек приговорил меня к вечным пыткам за мое безрассудство, но я не могу заставить себя пожалеть о том, что спасла их.

Может, будет лучше, если я умру. Но тогда может умереть Ксаден.

Что бы ни было между нами сейчас, я не хочу его смерти. Я никогда этого не захочу.

Порывы ветра у моего лица и ритмичное биение крыльев говорят о том, что мы летим, и мне требуется вся энергия, чтобы поднять хоть одно веко, когда мы пролетаем над скалами Дралора. Тысячефутовое падение безошибочно. Именно благодаря ему восстание Тирриша стало не только возможным, но и почти успешным.

Яд обжигает каждую вену, каждое нервное окончание в моем теле, бесконтрольно проходя через меня, замедляя сердцебиение. Даже ирония в том, что я умру от яда, о котором я знаю не понаслышке, не может заставить меня собраться с силами, чтобы заговорить, предложить какие-либо мысли о противоядии. Как я могу, если я даже не знаю, что на мне использовали? Еще несколько часов назад я даже не знала о существовании венина за пределами басен, а теперь нет ничего, кроме боли и смерти.

Это лишь вопрос времени, а мое время коротко.

…

Смерть была бы предпочтительнее, чем еще секунда существования в этом костре тела, но, видимо, это милость, которой мне не дано, раз меня толкают в сознание.

Воздух. Воздуха не хватает. Мои легкие с трудом вдыхают.

"Ты уверен в этом?" спрашивает Имоджен.

Каждый шаг Ксадена вызывает новую волну агонии, которая начинается в моем боку и прокатывается по всему телу.

"Прекрати, блядь, спрашивать его об этом", — огрызается Гаррик. "Он принял решение. Поддержи его или убирайся к чертовой матери, Имоджен".

"И оно плохое", — отвечает другой мужчина.

"Когда у тебя на спине сто семь шрамов, тогда и принимай эти гребаные решения, Киаран", — рычит Бодхи.

Рев Таирна пугает меня, и я дергаюсь, что только усиливает и без того неописуемую пытку, терзающую мое тело.

"Что это было?" спрашивает Гаррик откуда-то слева.

"В основном он сказал, что приготовит меня заживо, если я провалюсь", — отвечает Ксаден, прижимая меня ближе. Думаю, эта часть связи все еще в силе. Моя щека прижимается к его плечу, и я клянусь, что чувствую, как он проводит поцелуем по моему лбу, но это не может быть правдой.

Нельзя хранить секреты от того, кто тебе дорог, не говоря уже о секретах, которые в любую секунду могут стоить мне жизни, если судить по заикающемуся биению моего сердца.

Оно изо всех сил пытается перекачать жидкий огонь, который прижигает мои вены.

Боги, как бы я хотела, чтобы он просто дал мне умереть.

Я заслуживаю этого. Лиам мертв из-за меня. Я настолько слаба умом, что даже не поняла, что Даин забрал мои воспоминания и использовал их против меня — против Лиама.

"Ты должна бороться, Ви", — шепчет Ксаден мне в лоб, пока мы двигаемся. "Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, когда проснешься. Ты можешь кричать, бить, бросать в меня свои гребаные кинжалы, мне все равно, но ты должна жить. Ты не можешь заставить меня влюбиться в тебя, а потом умереть. Ничего из этого не стоит без тебя". Он говорит так искренне, что я почти верю ему.

Именно это и привело меня в эту ситуацию в первую очередь.

"Ксаден?" — раздается знакомый голос, но я не могу его различить. Может быть, Бодхи? Один из второго курса? Так много незнакомцев. И никаких друзей.

Лиам мертв.

"Ты должен спасти ее".

Вы все трусы.

— Последние слова Фена Риорсона (отредактировано)

КСАДЕН

"С ней все будет в порядке". Голос Сгаэйл мягче, чем она когда-либо говорила со мной. Но, опять же, она выбрала меня не потому, что я нуждался в опеке. Она выбрала меня за шрамы на спине и тот простой факт, что я внук ее второго всадника — того, кто не прошел через квадрант.

"Ты не знаешь, что с ней все будет в порядке. Никто не знает". Прошло три гребаных дня, а Вайолет так и не проснулась. Три бесконечных дня я провел в этом кресле, на грани между здравомыслием и безумием, изучая каждый взлет и падение ее груди, чтобы убедиться, что она еще дышит.

Мои легкие наполняются только тогда, когда наполняются ее, а время между ударами сердца наполнено острым, всепоглощающим страхом.