Она никогда не казалась мне хрупкой, но сейчас она выглядит такой, лежа посреди моей кровати, ее губы бледные и потрескавшиеся, кончики волос тусклее своего обычного оттенка. В течение трех дней все в ней ощущалось так, словно жизнь вытекла из ее тела, и под кожей осталась лишь тень ее души.

Но сегодня, по крайней мере, в утреннем свете видно, что ее щеки имеют немного больше цвета вдоль темной линии летных очков, чем вчера.

Я чертов дурак. Надо было оставить ее на Басгиате. Или отправить ее с Аэтосом, даже если бы это напрягло Сгаэйл и Таирна. Она не должна была понести наказание, которое вынес полковник Аэтос. За преступление, о котором она даже не знала. Даже не подозревала.

Я провела рукой по волосам. Она была не единственной, кто пострадал.

Лиам был бы жив.

Лиам. Чувство вины в паре с душераздирающим горем, и я едва могу вдохнуть из-за боли в груди. Я приказал своему приемному брату охранять ее, и из-за этого приказа его убили. Его смерть на моей совести.

Я должен был знать, что ждет нас в Атебайне…

"Ты должен был рассказать ей о венине. Я ждал, пока ты передашь информацию, а теперь она страдает", — рычит Таирн. Дракон — живое, огнедышащее воплощение моего позора. Но, по крайней мере, узы, связывающие нас четверых, все еще действуют, даже если он не может общаться с ней — а это значит, что Вайолет жива.

Он может кричать на меня сколько угодно, пока бьется ее сердце.

"Я должен был многое сделать по-другому". Чего мне не следовало делать, так это бороться со своими чувствами к ней. Я должен был ухватиться за нее после того первого поцелуя так, как хотел, и держать ее на своей стороне, должен был впустить ее до конца.

Мои веки царапаются, как наждачная бумага, каждый раз, когда я моргаю, но я борюсь со сном каждой косточкой своего тела. Сон — это место, где я слышу ее душераздирающий крик, слышу, как она плачет, что Лиам умер, слышу, как она снова и снова называет меня гребаным предателем.

Она не может умереть, и не только потому, что есть шанс, что я не выживу. Она не может умереть, потому что я знаю, что не смогу жить без нее, даже если это случится. Где-то между шоком от нашего влечения на вершине башни и осознанием того, что она рисковала собственной жизнью, уступая сапог другому на парапете в тот первый день, и тем, как она бросила кинжал мне в голову под дубом, я колебался. Я должен был осознать опасность слишком близкого знакомства, когда впервые положил ее на спину и показал, как легко она может убить меня на мате — уязвимость, которую я не позволял никому другому, — но я отмахнулся от этого как от неоспоримого влечения к уникально красивой женщине. Когда я смотрел, как она покоряет Жезл, а затем защищает Андарну на Молотьбе, я растерялся, ошеломленный и ее хитростью, и ее чувством чести. Когда я ворвался в ее комнату и обнаружил предательскую руку Орена у ее горла, ярость, которая позволила мне так легко убить всех шестерых, не моргнув глазом, должна была подсказать мне, что я иду к обрыву. А когда она улыбнулась мне, справившись со своим щитом за считанные минуты, и ее лицо засветилось, когда вокруг нас повалил снег, я, черт возьми, упал.

Мы даже не поцеловались, а я уже упал.

А может, это было, когда она бросила свои ножи в Барлоу или когда ревность сожрала меня заживо, когда я увидел, как Аэтос целует рот, о котором я мечтал бесчисленное количество раз. Оглядываясь назад, можно сказать, что была тысяча крошечных моментов, которые привели меня за грань любви к женщине, спящей в кровати, в которой я всегда ее представлял.

И я никогда не говорил ей об этом. Только когда она была в бреду от яда. Почему? Потому что я боялся отдать ей власть над собой, когда она и так уже владеет всем этим? Потому что она дочь Лилит Сорренгайл? Потому что она давала Аэтосу второй и третий шанс?

Нет. Потому что я не мог сказать ей эти слова, не будучи полностью, абсолютно честным с ней, а после того, как она смотрела на меня у озера, после ее предательства…

Шорох простыней заставляет мой взгляд метнуться к ее лицу, и я делаю первый полный вдох с тех пор, как она упала со спины Таирна. Ее глаза открыты.

"Ты проснулась". Мой голос звучит так, будто его тащили по гравию, хотя я думал, что это только мое сердце.

Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги и делаю два шага, которые отделяют меня от ее кровати. Она проснулась. Она жива. Она… улыбается? Наверное, это обман зрения. Скорее всего, эта женщина хочет поджечь меня.

"Могу я проверить твою сторону?" Матрас слегка проседает, когда я сажусь рядом с ее бедром.

Она кивает и вытягивает руки вверх, как кошка, которая дремлет на солнце, прежде чем потянуться за одеялами.