"Мои ребра", — заканчиваю я, прежде чем он успевает догадаться. Попытка скрыть боль не сработает с ним. "Тот, что у кровати, ударил мечом по ребрам, но я думаю, что они просто ушиблены". Не было того характерного треска, который бывает при переломе костей.

"Наверное, меч был тупой". Он приподнял темную бровь. "Если только это не связано с тем, почему ты спишь в своем кожаном жилете".

"Поверь ему", — требует Таирн.

"Это не так просто".

"Пока что так и должно быть".

"Это драконья чешуя". Я поднимаю правую руку и слегка поворачиваюсь, чтобы он мог видеть зияющую дыру в моей ночной рубашке. "Мира сделала его для меня. Вот почему я прожила так долго".

Он смотрит между нашими телами, его рот напрягается, прежде чем он кивает один раз. "Гениально, хотя я бы сказал, что есть несколько причин, почему ты так далеко забралась". Прежде чем я успеваю возразить, его взгляд переходит на мое горло и сужается на то, что, по моим представлениям, должно быть фиолетовым отпечатком руки. "Я должен был убить его медленнее".

"Я в порядке". Нет.

Его взгляд возвращается к моим глазам. "Никогда не лги мне". Он говорит это с такой яростью, сквозь стиснутые зубы, что я не могу не кивнуть в знак согласия.

"Больно", — признаю я.

"Дай мне посмотреть".

Я дважды открываю и закрываю рот. "Это просьба или требование?"

"Выбирай, пока я могу посмотреть, не сломал ли этот ублюдок тебе ребра". Его руки скручиваются в кулаки.

Двое других мужчин входят через открытую дверь, Гаррик и Бодхи следуют за ними. Они все… одеты. Полностью одеты, когда я взглянула на часы — два часа ночи.

"Возьмите этих двоих, а мы займемся последними", — приказывает Гаррик, и остальные приступают к работе, вынося последние тела через дверь. Я не могу не заметить, что у всех у них на руках мерцают реликвии восстания, но я оставляю это наблюдение при себе.

"Спасибо", — говорит Ксаден, затем щелкает рукой, и моя дверь закрывается с тихим щелчком. "А теперь дай мне посмотреть на твои ребра. Мы теряем время".

Я сглатываю, затем киваю. Лучше знать сейчас, если они все равно сломаны. Я поворачиваюсь к нему спиной, но могу видеть его лицо в зеркале во весь рост, пока я выкручиваюсь из широких рукавов своей ночной рубашки, придерживая материал над грудью, пока он опускается сзади до талии. "Тебе придется…"

"Я знаю, как обращаться с корсетом". Его челюсть разжимается, и что-то, напоминающее мне сырой голод, мелькает в его выражении, прежде чем он закрывает ее, откидывая мои волосы на плечо с удивительной нежностью.

Его пальцы касаются моей обнаженной кожи, и я подавляю дрожь, фиксируя свои мышцы, чтобы не выгнуться дугой от его прикосновения.

Что, черт возьми, со мной не так? На полу все еще кровь, но я задыхаюсь по совершенно неправильной причине, пока он быстро распутывает шнурки, начиная с самого низа. Он не лгал. Он абсолютно точно знает толк в корсетах.

"Как, черт возьми, ты влезаешь в эту штуку каждое утро?" — спрашивает он, прочищая горло, когда дюйм за дюймом обнажается моя спина.

"Я удивительно гибкая. Это часть всего того, что касается ломания костей и разрыва суставов", — отвечаю я через плечо.

Наши глаза встречаются, и в моем животе вспыхивает тепло. Мгновение прошло так же быстро, как и появилось, и он раздвигает мои доспехи, осматривая правую сторону. Нежные пальцы гладят по поврежденным ребрам, затем осторожно прощупывают.

"У тебя чертовски сильный синяк, но я не думаю, что они сломаны".

"Я так и думала. Спасибо, что проверил". Это должно быть неловко, но почему-то неловко, даже когда он зашнуровывает меня обратно, закрепляя концы.

"Ты будешь жить. Повернись".

Я поворачиваюсь, натягиваю ночную рубашку на плечи, и он опускается передо мной на колени на пол.

Мои глаза расширяются. Ксаден Риорсон стоит передо мной на коленях, его черные волосы находятся на идеальном уровне, чтобы я могла провести пальцами по их густоте. Это, пожалуй, единственное, что в нем есть мягкого. Сколько женщин ощущали эти пряди между пальцами?

Почему, черт возьми, меня это волнует?

"Тебе придется пройти через боль, и мы должны сделать это быстро". Он берет ботинок, затем стучит по моей ноге. "Можешь поднять его?"

Я киваю, поднимая ногу. Затем он лишает меня всякой логической мысли, надевая мои ботинки и зашнуровывая их по одному.

Это тот же самый человек, который не возражал против моей смерти всего несколько месяцев назад, и мой мозг не может разобраться в разных его сторонах.