Я становлюсь старше на год. Метка стала более детальной. Цветы приобрели нежный розовый оттенок.

На следующий год я возвращаюсь из школы, и мама спрашивает его:

— Когда ты добавил оттенки серого и черного?

— Пришло время. — отвечает он.

Я стою позади него и смотрю на него через его плечо, не в силах оторвать взгляд, пока он не понимает, что я в комнате. Он встает, целует меня в голову и говорит:

— Я буду дома позже сегодня вечером.

Я крепко зажмуриваюсь, ругая себя.

Как я мог не вспомнить?

Это еще одна вещь, которую я заблокировал.

Это повторяющаяся проблема. После смерти отца я заблокировал воспоминания о нем. Это гложет меня, но я даже не знаю, что именно забыл, пока это не всплывает снова.

Почему я не хотел запоминать его метку с черепом?

Тревога, страх и нарастающее беспокойство заставляют меня действовать. Я резко опускаю перегородку и рявкаю:

— Обратно на вечеринку. Сейчас же.

Конан совершает запрещенный разворот через разделительную полосу и возвращается в город.

Почему у этого парня такая же метка, как у моего отца?

Возможно, это совпадение.

Нет, это не так.

Чем же был связан отец?

Конан лавирует в потоке машин, съезжает с автострады, и спустя считаные минуты мы уже подруливаем к тротуару перед пабом O'Malley'.

Я выскакиваю из машины и торопливо вбегаю внутрь, оглядываясь по сторонам.

Толпа в баре практически не уменьшилась, что меня не удивляет.

Я, наконец, замечаю маму, сидящую с Данте, тетей Бренной и дядей Финном. Они смеются, а стол полон напитков.

Я игнорирую людей, пытающихся заговорить со мной, проталкиваясь сквозь толпу.

Мама увидела меня первой, и ее лицо озарилось.

— Шон, ты вернулся.

— Мне нужно с тобой поговорить, — заявляю я.

Ее лицо вытянулось.

— Что случилось?

— Не здесь. Наедине.

— Всё в порядке? — спрашивает Данте.

Я не смотрю на него.

— Сейчас, мам.

— Хорошо, — говорит она и встает.

— Шон, что происходит? — спрашивает дядя Финн.

Бренна смотрит на меня так же обеспокоено, как и Данте.

Я качаю головой.

— Не сейчас. Мне нужно поговорить с мамой.

— Ладно, дорогой. — На ее лице появляется беспокойство. — Что происходит?

— Нам надо поговорить, — повторяю я, обнимая ее за талию и ведя ее вглубь, по коридору, в кабинет Норы. Я закрываю дверь.

Мама беспокоится:

— Шон, пожалуйста, скажи мне, что происходит. Я переживаю.

— Почему у папы была метка в виде черепа? — выпалил я.

Мама слегка откидывает голову назад и замирает.

— Я не знаю. Почему ты спрашиваешь?

— Зачем это было сделано, мам? — требую я, на этот раз резче, мои внутренности трясутся. Я на грани чего-то, но не знаю чего.

Она сводит брови вместе.

— Шон, я не знаю. Он просто сделал это. Он все время рисовал это на бумаге, даже до того, как мы поженились.

— Зачем он это делал?

— Я не знаю. Он рисовал это повсюду. Мне всегда казалось, что это крутой эскиз, но я никогда не задумывалась об этом больше. А потом, однажды, он пришел домой. Тебе было, я не знаю, может, семь или восемь, я не помню, но он пришел домой с этой меткой на руке.

Моя грудь сжимается.

— Почему он сделал клеймо, а не татуировку?

Она пожимает плечами, и на ее лице появляется смущение.

— Честно говоря, Шон, я не знаю. Я никогда не понимала, почему он просто не сделал татуировку.

— Но тогда она была розовым. Я знаю, что я видел на метке розовый цвет. Я был старше, но я видел розовый цвет, — настаиваю я.

Она кивает.

— Да, он добавил немного розового цвета к цветам и... я думаю, к некоторым перьям. Год спустя он пошел и добавил к ним еще серые и черные тени.

— Зачем? — нажимаю я.

— Я не знаю, — утверждает мама.

Я тру лицо.

— Пожалуйста, подумай.

— Зачем тебе это? — спрашивает она.

— Мне просто нужно знать, — отвечаю я.

Она кладет руку на бедро.

— Есть причина, по которой ты спрашиваешь об этом, и я хочу знать, в чем она.

— Я не знаю почему. Мне просто нужно знать, — настаиваю я.

Она делает шаг вперед и кладет руку мне на щеку.

— Шон, если ты ввязываешься в то, во что был вовлечён твой отец, то мне нужно, чтобы ты мне об этом сказал.

Я изучаю ее.

— Если ты ничего не знаешь, почему ты так обеспокоена?