— Какая же ты стерва.

— Ты, случайно, не собираешься нарушить наши границы? — спрашивает она с самодовольной ухмылкой.

Я молчу. Внезапно у меня пересыхает в горле, а взгляд прикован к её руке, готовой опуститься, чтобы лифчик упал на пол.

— Глаза выше, Шон, — практически поет она, вырывая меня из транса.

— Просто расскажи мне то, что ты знаешь, — хрипло говорю я, пытаясь вспомнить, зачем я вообще пришел.

— Нет. А теперь на выход.

Я понимаю, что имею дело с предельно упрямой Зарой. И это дерьмово. Когда она упирается, я ничего не могу заставить ее сделать. Если она уже встала на своё, то с места её не сдвинешь. Такое случалось всего пару раз в жизни, но сегодня ночью она не отступит.

— Я вернусь завтра, и мы поговорим об этом, — ворчу я.

Она проводит большим пальцем над ложбинкой груди и весело щебечет:

— Хорошо. Я заранее предупрежу охрану, чтобы тебя не пускали.

Мой взгляд блуждает, и я фыркаю.

— Ну да, конечно.

— Испытай меня, Шон, — бросает она вызов.

Мой взгляд скользит по её телу и снова встречается с её глазами.

Её щёки слегка розовеют, но она по-прежнему уверенная, как ни одна другая женщина, что мне встречалась. Кровь в жилах закипает.

Ее вызывающий взгляд становится еще более напряженным, как и ее ухмылка.

Я не могу сдержаться. Сердце грохочет в ушах.

— Ты ведешь себя как плохая девочка, Зара, — предупреждаю я.

— Оу? — насмехается она, снова выгибая бровь.

Я понижаю голос, предостерегая:

— Да. Не нарывайся. Или я перекину тебя через колено и отшлёпаю так, что мой след останется на твоей коже на несколько дней.

Её губы тронула хитрая улыбка.

— Боже, не искушай меня, Шон. Нечестно так дразнить девушку.

Внутри я рычу, пытаясь не застонать вслух.

Она указывает на дверь. Голос её становится жёстче:

— Вон.

Я решаю, что лучше уйти, прежде чем я сделаю что-то, что станет концом. Когда я выхожу из ее спальни, я качаю головой и напоминаю ей:

— Убедись, что ты запрешь дверь, когда я уйду.

— Не беспокойся, папочка, я так и сделаю, — саркастически отвечает она, следуя за мной к двери.

Когда я открываю дверь, то оглядываюсь через плечо, снова борясь с желанием остаться. Узнать хоть что-то, помимо того, какие звуки она издает, когда моя рука касается ее ягодицы или когда она кончает.

Она смотрит на меня так, словно тоже не хочет, чтобы я уходил, чтобы все эти грязные мысли стали реальностью. Но я решаю, что это останется лишь в моих фантазиях.

— Я приду завтра, — предупреждаю я, затем выхожу из её квартиры и закрываю за собой дверь. Спускаюсь на лифте в лобби, покидаю здание и возвращаюсь в свой внедорожник.

Я опускаю стеклянную перегородку между собой и водителем, Конаном, и приказываю:

— Езжай.

Он не задает вопросов. Когда мне нужно что-то выяснить, он едет, а я думаю.

Я снова поднимаю перегородку, откидываюсь на спинку сиденья и смотрю в окно, пытаясь забыть о Заре и о том, где я видел этот череп с метки раньше.

Это ясно как день, и я вижу это на руке мужчины, но это не рука Джона. Это на том же самом месте, но я не могу вспомнить, чья это рука, хотя она кажется знакомой.

Городские огни проносятся мимо, пока мы едем, и проходит несколько часов, прежде чем все складывается. Я смотрю на свою руку, сжимаю кулак и поворачиваю ее.

У меня сжимается желудок. Эта рука кажется мне знакомой, потому что она похожа на мою собственную. Только у одного мужчины были руки, как у меня.

Мой отец.

Меня накрывает череда воспоминаний, из-за которых мне становится дурно.

Мне семь, может восемь, и я спаррингую с отцом. Он стискивает зубы каждый раз, когда я бью по защитной подушке на его левой руке. Я не обращаю на это особого внимания, потому что я слишком мал. Но как только мы выходим с ринга, он снимает подушку, и я вижу окровавленный белый бинт, обмотанный вокруг его ладони.

— Оставайся здесь, Шон, — говорит он мне, затем заходит в раздевалку и возвращается с чистой повязкой.

К тому времени, как мы приходим домой, красное пятно снова проступает сквозь ткань.

Мама пытается обработать рану, остановить кровь.

— Эта корка отвратительна. Почему ты решил выжечь метку, вместо того чтобы сделать татуировку, как нормальный человек? — говорит она.

Папа не отвечает.

Рука моего отца теперь зажила. Череп с цветами выделяется на его коже, но он бесцветный.