— Моя прекрасная figlia настаивает на том, чтобы уйти. Она утверждает, что завтра ей нужны ее мозги в первоклассной форме, — поддразнивает папа.

Шон пристально смотрит на меня своими зелеными глазами, затем кивает папе.

— Я как раз собирался уходить. У меня есть несколько юридических вопросов к Заре. Почему бы мне не подвезти её по дороге к себе, мой водитель как раз свободен? — Он улыбается, и на его щеках появляется ямочка.

Вот дерьмо!

Отец напрягается, его глаза сужаются. Голос становится низким и холодным:

— Ты уверен, что это подходящий вариант для Зары?

Выражение лица Шона становится таким же серьезным, как у моего отца. Он заявляет:

— Конечно. Все законно. Мне просто нужен совет. К тому же, ты же знаешь, я никогда не перейду черту.

Меня охватывает раздражение. Я выпалила:

— Потому что я женщина, да?

Папа и Шон бросают на меня тот же раздраженный взгляд, который они всегда делают, когда я спрашиваю, почему я не могу чего-то знать или быть главным адвокатом семей.

Папа снова целует меня в голову, утверждая:

— Я твой отец. Безопасность тебя и твоей матери мой приоритет. — Он поворачивается к Шону. — Ты проводишь ее до квартиры и убедишься, что она в безопасности внутри, верно?

— Конечно, — отвечает он.

Я стону.

— Я могу дойти до своей квартиры сама.

— Но тогда я бы волновался. А ты ведь этого не хочешь, верно? — говорит папа, сверкая своей пьяной улыбкой.

Я вздыхаю, саркастически соглашаясь:

— Нет! Мне бы этого никогда не хотелось.

— Увидимся позже, Лука. Пойдем, Зара, — говорит Шон, обхватывая меня за талию и направляя к выходу из паба. Часть меня хочет вырваться и убежать, зная, что как только мы останемся наедине, он начнёт допрашивать меня. Но я не могу. Я просто прижимаюсь к нему, вдыхая аромат его парфюма: тёплые нотки ириски и бурбонской ванили, и стараюсь игнорировать неодобрительный взгляд Фионы из другого конца бара.

За эти годы она не раз высказывала свое мнение, намекая на то, что мы с Шоном флиртуем друг с другом. Мы всегда отрицаем это, но она не дура.

Между нами что-то есть, но мы никогда не решались переходить черту. Мы друзья, и так оно и останется. Было бы глупо рисковать нашей дружбой, особенно когда ни один из нас, похоже, не может оставаться с кем-то долго.

Однажды пьяной ночью мы даже признались, что нам слишком быстро становится скучно с людьми, с которыми мы встречаемся. Поэтому мы поклялись мизинцами никогда не переходить черту, и как только мы протрезвели, мы больше никогда не обсуждали наше обещание.

Мы выходим наружу, и его внедорожник подъезжает к обочине. Он не дожидается водителя, сам открывает заднюю дверь и жестом приглашает меня сесть.

— У меня есть водитель, — возражаю я, пытаясь уйти от разговора, который, как я знаю, уже на подходе.

— Не спорь со мной, Зара. А теперь садись, — командует он, сверля меня своими зелеными глазами.

Я сдаюсь, не имея сил бороться с ним. Он обычно получает все, что хочет, в любом случае.

Он проскальзывает следом за мной, а затем закрывает дверь, отдавая быстро приказ водителю:

— К Заре. — Он нажимает кнопку, и окно между передними и задними сиденьями закрывается.

Внедорожник выезжает на дорогу, и в машине повисает напряженная тишина.

Я жду, надеясь, что сегодня мне повезет, и Шон отпустит меня на свободу.

Но всё это бессмысленно. Он наклоняется к моему уху. Его горячее дыхание щекочет мою кожу, и звон пронзает мое нутро.

Я сильнее скрещиваю ноги и ерзаю на сиденье.

— Расскажи мне, откуда ты знаешь Джона, — требует он.

Я на мгновение закрываю глаза, затем медленно поворачиваюсь к нему, в дюйме от его лица. Мой пульс учащается.

Он смотрит на мои губы, а затем пристально смотрит на меня.

Мои соски напрягаются. Это всегда случается, когда мы с Шоном оказываемся в подобных ситуациях. Я ненавижу это. Не хочу так реагировать на него, но не могу ничего с этим поделать. Всё это лишь напоминание о желаниях, которым я никогда не позволю взять верх. Это не стоит того. По крайней мере, не с Шоном.

— Не заставляй меня спрашивать заново, Зара, — предупреждает он, но его тон лишь разжигает во мне огонь. Что-то в том, как он считает себя главным и может мной командовать, будоражит.

Еще один дюйм, и его губы коснуться моих.

Не переходить черту, напоминаю я себе.

— Зара! — рычит он.

— Я ничего не могу тебе сказать, — настаиваю я.

— Чушь!

— Я не могу!

— Почему?