— Хочешь мне что-то сказать?

Она смотрит на мою руку и хмурит брови.

— Что это?

— Это ты мне скажи, — произношу я.

Огонь вспыхивает в её глазах, и она сквозь зубы бросает:

— Не смей обвинять меня в чем-то. Лучше скажи, в чём смысл этого твоего спектакля, потому что в твои игры я не играю, Шон. — Она подходит к кровати, садится, затем надевает туфли на каблуках.

Я пересекаю комнату, высыпаю монеты на кровать и бросаю пустую сумку рядом с ними. Показываю на ее имена, обвиняя:

— И ты хочешь сказать мне, что понятия не имеешь, откуда это взялось?

Она разинула рот, уставившись на все эти монеты, и подняла одну.

— Это настоящее золото?

— Не играй со мной, Зара. Я хочу знать, как ты их получила!

Её взгляд становится острым, как лезвие.

— Я впервые в жизни их вижу.

— Она лежала в том же ящике, что и твоя уходовая косметика, — кричу я.

Она снова смотрит на монеты, качает головой и, мягче, говорит:

— Шон, я никогда их раньше не видела.

Я скрещиваю руки на груди.

— Удобно как-то выходит.

— Что это значит?

— На сумке твоё имя! И даже фамилия до замужества! Хотя должна быть только О'Мэлли! — добавляю я.

Она закатывает глаза, потом пожимает плечами.

— И что? Кто-то, очевидно, подложил это. Это же не первый раз, когда Преисподняя что-то оставляет в наших домах.

— Да, как и помада!

Та же боль, что наполняла ее выражение лица последние два дня, снова появляется. Ее губы дрожат, и она выпаливает:

— Как же удобно, да?

Я сжимаю руки в кулаки от свежей волны гнева.

— Серьёзно? Ты всё ещё не можешь понять, что кто-то мог захотеть рассорить нас?

— Зачем им это?

— Кто знает? Но ты же прекрасно знаешь, что я бы не предал тебя! — рычу я.

— Правда?

Я мрачно смотрю на неё.

Она добавляет:

— Наш брак уже давно испортился.

— Что, чёрт побери, ты несёшь?

— Это значит, что единственный, кто был в отношениях дольше, чем мы женаты, это я. И только один раз. Так что вполне логично, что ты устал. Было очень мило оставить меня одну на мероприятии, чтобы заняться чёрт знает чем, с чёрт знает кем, — рычит она.

— Я же говорил, что работал! Спроси у Лиама!

— Конечно, работал.

— Работал, чёрт побери!

Она встаёт, упирается руками в бёдра.

— И что же было настолько важным, что ты оставил меня одну в девять вечера?

— Ты же знаешь, я не могу обсуждать дела О'Мэлли.

Она фыркает.

— Удобно опять-таки.

Я подхожу ближе, кладу ладонь ей на щеку и мягко говорю:

— Зара, спроси у Лиама. Он подтвердит. И ты перестанешь думать про эти нелепые мысли.

Ее голос дрожит.

— У тебя в кармане была помада!

— А у тебя в ящике золотые монеты, о которых ты якобы не знала до этого момента, — замечаю я.

Она молча смотрит на меня, часто моргая.

Я смягчаю голос.

— Зара, ты знаешь, что я бы тебя не предал.

— Тебе становится скучно, Шон.

— Тебе тоже.

— Но это не я хожу с помадой в кармане, — утверждает она.

Меня охватывает разочарование. Я огрызаюсь:

— Тогда скажи, что ты сделала, чтобы получить эти монеты. Если ты так уверена, что никто не подбросил мне эту помаду, тогда скажи мне, что ты такого сделала, чтобы получить этот мешок золота.

— Не смей...

— Скажи мне, — перебиваю я.

Она проходит мимо меня.

— Мне нужно на работу.

— Я имею право знать, что они заставили тебя сделать, — требую я.

Она разворачивается, тычет пальцем мне в грудь, заявляя:

— У тебя нет права меня в чём-либо обвинять.

— Да неужели? А у тебя, выходит, есть.

— Я не собираюсь это обсуждать, Шон, — она выходит из спальни.

Я иду за ней по пятам.

— Ты не можешь просто взять и уйти.

— Я иду на работу. У меня сегодня утром совещание. Это важнее, чем обсуждать твои абсурдные обвинения, — заявляет она.

Я усмехаюсь.

— Да ну?

— Да. Повзрослей, Шон.

— Нет, это ты повзрослей!

Она берёт сумочку в прихожей и открывает дверь в фойе.

Я следую за ней.

Она нажимает кнопку лифта, и двери открываются сразу. Она заходит внутрь.

Я кладу руку на дверь и произношу:

— Зара, когда вернёшься домой, ты расскажешь мне все, что ты сделала.

Она усмехается.

— Тут нечего обсуждать. Я никогда раньше не видела эту сумку.

Я хмурюсь еще сильнее.