Злость и боль переплетаются, бурлят внутри меня, пока не заполняют всё. Я вцепляюсь в столешницу, побелевшими костяшками пальцев сжимая её.

Ладонь Шона скользит по моему телу, проскальзывая под мой халат. Его аромат ириски и бурбона, ванили, вспыхивает вокруг меня, пока его пальцы терзают меня, мягко скользя по моей киске. Его горячее дыхание щекочет мою шею, посылая дрожь по позвоночнику. Он стягивает полотенце с моей головы, скользит другой рукой по моим мокрым волосам и тянет мою голову назад. Его губы касаются моей мочки, когда он бормочет:

— Как йога?

Моё сердце колотится ещё быстрее. Грудь тяжело поднимается и опускается. Эмоции внутри меня противоречат друг другу.

Он дразнит:

— Хочешь показать мне какие-нибудь новенькие движения?

Я закрываю глаза, дышу через нос, пытаясь не разрыдаться и не выплескивать свой гнев.

Должно быть объяснение.

Да, он мне изменил.

Он опускает руку, вводит в меня два пальца и медленно двигается.

Я резко вдыхаю. Ненавижу, что он всё ещё вызывает во мне отклик, даже когда я думаю, что должна его ненавидеть.

Он бы не стал трогать другую женщину.

Ему со мной скучно.

Я сильнее стискиваю веки, пытаясь остановить хаос в голове и судорожное биение в животе.

Этому должно быть объяснение.

Каждая женщина так говорит, пока не поймает своего мужчину на измене.

Он этого не мог сделать!

А что если мог?

Он целует мою шею, упирается своим возбужденным членом мне в спину и бормочет:

— Не могу сосредоточиться. Всё думаю, что хочу с тобой сделать.

— Ты и с ней так делал? — выпалила я, голос мой дрогнул, а на глаза навернулись слезы.

Он замирает.

Я резко отворачиваюсь и смотрю ему в глаза.

На его лице появляется смятение.

— О чем ты говоришь?

Я подношу помаду к его лицу и спрашиваю:

— Кто она?

Он смотрит на помаду, а затем хмурится, глядя на меня.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Только не ври мне, Шон!

— Ты правда думаешь, что я бы изменил тебе?

— Это было в твоём кармане! — кричу я, и слеза скатывается по моей щеке.

Он вытирает её большим пальцем и прижимает ладонь к моей щеке. Тихим голосом он заявляет:

— Зара, я бы никогда не изменил тебе. Ты моя жена.

Мои губы дрожат. Я кипю:

— Это было в брюках, которые ты носил в ту ночь, когда оставил меня на благотворительном вечере одну.

— Это не доказывает, что я тебе изменил. Ты же знаешь, Лиам позвонил мне с экстренной ситуацией, — утверждает он.

Я усмехаюсь.

— Не оскорбляй меня, Шон! Кто она? По крайней мере, будь любезен не лгать мне. Ты легко устаёшь от одного и того же, мы оба это знаем.

Он щурит глаза.

— Это я устаю? А как насчёт тебя?

Я фыркнула.

— Я? Ты собираешься переложить это на меня?

Он повышает голос.

— Не делай вид, что это не так! Каждый день я просыпаюсь с мыслью, а не бросишь ли ты меня сегодня ради кого-то новенького.

Я отшатываюсь, потрясенно уставившись на него.

— Не притворяйся, будто тебе не становится скучно быстрее, чем мне, — добавляет он.

Я втыкаю помаду ему в грудь.

— Не смей перекладывать всё на меня! Я была тебе преданной женой! Это ты бросил меня одну на рабочем мероприятии и вернулся домой с помадой какой-то дешёвой шлюхи в кармане! Это твоя вина, Шон! А не моя!

Он смотрит на тюбик, а затем встречается со мной взглядом, его зеленые глаза вспыхивают пламенем. Он заявляет:

— Я работал, Зара. Я никогда раньше не видел этой помады, так что перестань обвинять меня в том, чего я никогда бы не сделал.

— Чёрта с два!

Он вырывает помаду, бросает её в мусорное ведро, подходит ближе и прижимает меня к стиральной машине.

Я откидываюсь назад.

Он заключает меня в клетку, прижимая свою эрекцию к моему животу. Он наклоняется, пока его губы не оказываются в дюйме от моих.

— Я не изменщик, моя маленькая вредина.

У меня всё внутри сжимается. Каждый раз, когда он называет меня своей врединой и бросает на меня этот тревожный взгляд. Я ненавижу себя за это прямо сейчас, поэтому я ругаю себя и рычу:

— Тогда как это попало к тебе в карман? Это не мое.

— Я не знаю. Но это ничего не доказывает.

— Не газлайти меня.

— Не оскорбляй меня больше, — предупреждает он, прижимаясь грудью к моей, его взгляд устремляется к моим губам.

Моя киска пульсирует. Я бросаю вызов:

— Или что, Шон?