— Как только ты поправишься.

Я ему не верю.

Мое доверие к человечеству было уничтожено в пух и прах. Я эмоционально не подготовлена, чтобы справиться со всем этим.

Я слышу, как снова открывается дверь, и мои глаза медленно перемещаются мимо Алексея. В ту секунду, когда я вижу Карсона, рыдание срывается с моих губ. На нем только брюки-карго, и татуировки больше не выглядят сексуально. Они выглядят угрожающе. К его плечу прилипла повязка.

Мне требуются последние силы, чтобы отвернуться от них и пробормотать:

— Уходите.

И все же я не засыпаю. Я сонно лежу, чувствуя себя парализованной, и от этого становится только хуже.

— Это займет месяц или два, пока она полностью не исцелится, — выдавливает слова Алексей.

Карсон ничего не говорит. Все еще. И это так больно.

Я не могу остановить слезы.

В конце концов, Карсон шепчет:

— Я посижу с ней.

— Я не ухожу. Я обещал Хейли, что позабочусь о ее безопасности, — Алексей делает глубокий вдох, — Пока она не будет готова уйти, считай меня ее личным охранником.

Я слышу движение, и хотя я вздрагиваю, я все еще не могу пошевелиться, когда Карсон вытирает слезы с моего виска.

Я бы узнала его прикосновение где угодно.

Его дыхание скользит по моей коже, прежде чем он прижимается губами к моему лбу. Он не двигается, и я чувствую, как дрожат его губы.

Снова меня разрывают эмоции, захлестывающие меня. Я все еще не могу связать две стороны Карсона воедино.

Мне нужен отшельник, в которого я влюбилась, чтобы он мог обнять меня, утешить. Но я не хочу, чтобы этот убийца был рядом со мной.

Я не могу поверить, что он убийца, хотя я видела, как он убивал людей своими собственными глазами. Это нереально, и это наполняет меня страхом.

Подрядчик равен убийце. Как, черт возьми, я должна была догадаться об этом?

Было ли все, что мы разделили, ложью?

Такое чувство, что так и было.

Глава 18

КАРСОН

Горящими глазами я смотрю на Хейли. Даже избитая и сломленная, она все еще прекрасна.

Мы с Алексеем не разговариваем, не желая беспокоить ее, потому что она наконец заснула.

Я не надеюсь, что Хейли простит меня. Я знаю, что она собирается уйти, и Алексей сдержит свое слово. Он защитит ее, даже от меня.

Особенно от меня.

Осторожно взяв ее за руку, я держу ее обеими своими. Чувствуя, как ей холодно, я отпускаю ее и, встав, беру запасное одеяло у подножья кровати и накрываю ее.

Я снова сажусь и, положив локти на край кровати, просто смотрю на нее.

Как я могу тебя отпустить?

Я не могу.

Господи, детка, я не могу.

Проходят часы, а я не могу пошевелиться, не желая упустить ни одной из драгоценных секунд, которые у меня есть с ней.

Самое большее, два месяца. Именно столько времени у меня есть, чтобы убедить Хейли остаться со мной. Может быть, я смогу заставить ее увидеть, что я все тот же мужчина, в которого она влюбилась.

Хотя у меня не так уж много надежды.

Демитрий заходит в комнату с едой, и я качаю головой, глядя на него. Я ничего не могу переварить.

Когда я снова перевожу взгляд на Хейли, ее ресницы трепещут. Ей требуется мгновение, чтобы полностью проснуться. Ее взгляд останавливается на моем лице, и в нем появляется узнавание. На пару секунд появляется свет, а затем он тускнеет, когда она начинает все вспоминать.

Она не закрывает глаза и не отводит от меня взгляд, как делала раньше. Вместо этого страх закрадывается в серость, и, осторожно сглотнув, она хрипло спрашивает:

— Почему?

Я тянусь к ее волосам и провожу пальцами по прядям. Она вздрагивает от моего прикосновения, но я не останавливаюсь, желая напомнить ей о том, что у нас было.

— Почему это произошло? — я спрашиваю, чтобы убедиться, что это то, что она хочет знать.

Она вяло качает головой. Ее голос хриплый от пытки водой.

— Почему ты… сделал это? Почему… ты лгал?

— Потому что я знал, что ты будешь в ужасе, когда узнаешь, кто я на самом деле, — признаюсь я, зная, что больше нет места лжи.

— Ты… ты убиваешь людей, — бормочет она, и я вижу, как неверие и страх затуманивают ее глаза, — Я-я... видела это.

— Это то, кто я есть, — отвечаю я, — Это все, чем я когда-либо был до тебя.

Она тяжело сглатывает, и это выглядит болезненным. Я тянусь за водой рядом с кроватью и подношу соломинку к ее губам. Она делает глоток, и ее язык высовывается, чтобы осторожно смочить разбитые губы.

Господи, меня убивает видеть ее такой.

Положив предплечье ей на голову, я наклоняюсь ближе.

— Твоя улыбка осветила мою жизнь. Все, что мы разделили, было настоящим. Все это не было ложью.

Ее глаза начинают блестеть.

— Я-я даже... не знаю, кто ты, — душевная боль, сжимающая ее черты, эхом отдается во мне.

В моем голосе слышится настойчивость, когда я говорю: