— У него всё хорошо, — ответила я. — Он звонил, чтобы узнать, есть ли у меня время встретиться.

— И?

На столе лежала чистая салфетка. Я подняла миску с овсянкой и подложила салфетку под неё — на случай, если что-то прольётся, чтобы бабушку не обожгло.

— Я увижусь с ним в воскресенье вечером.

— Я горжусь тобой, детка. — Её рука легла поверх моей, слегка коснувшись моих пальцев. — Знаю, это нелегко для тебя, но ты поступаешь правильно.

Бабушка улыбнулась, и морщинки вокруг её рта стали глубже.

— А эти цветы просто прекрасны.

— Правда? — улыбнулась я в ответ.

— Ты заслуживаешь, чтобы за тобой ухаживали, и Эш отлично справляется.

Я не стала спорить.

— Сейчас вернусь, — сказала я и поспешила на кухню, чтобы доделать чай. Перед тем как вынести кружку, я воткнула в неё соломинку. — Осторожно, бабуль, очень горячо, — и поставила чашку на стол.

Когда я села, она обхватила мою щёку ладонью.

— Ты заставляешь меня бороться, куколка. Каждый день, который я провожу на этой земле, — благодаря тебе. — Чем дольше она меня трогала, тем сильнее становился запах детской присыпки, только усиливая чувства в моей груди. — Может быть, однажды, когда твои дети вырастут, ты оглянешься и поймёшь, сколько всего ты для меня сделала, и осознаешь, какая ты удивительная.

Я повернулась и поцеловала её ладонь.

— Я бы не хотела, чтобы было иначе, бабуль.

В её глазах блеснули слёзы.

— А теперь марш в школу. Не хочу, чтобы ты опоздала.

— Принести тебе что-нибудь, прежде чем я уйду?

— У меня уже всё есть, что нужно.

Я отпустила её пальцы и встала.

— Я вернусь после спектакля сегодня вечером.

— Со мной всё будет хорошо, — сказала бабушка, когда я уже почти добежала до коридора, чтобы схватить сумку из своей комнаты. — Так же, как и в воскресенье, когда ты останешься у Эша.

Её слух уже не был идеальным, и я удивилась, как она сумела уловить суть разговора между мной и Эшем.

— Бабуль… — сказала я, возвращаясь в гостиную, уже в куртке, с сумкой на плече.

— Не «бабулькай» мне, милочка, — перебила она, засовывая ложку овсянки в рот и бросая на меня такой взгляд, что слова прозвучали ещё твёрже. — Я хочу, чтобы ты выходила из дома, веселилась и не беспокоилась обо мне.

— Это невозможно. Я всегда буду беспокоиться о тебе.

— Перл, — бабушка положила ложку в миску, — однажды и ты состаришься, как я. И тогда поймёшь — эти годы назад не вернёшь. Я не позволю тебе жить с сожалениями, ясно? Так что иди, веселись, радуйся, смейся. Бегай по городу, целуйся под дождём и прыгай по лужам — всё то, чего я уже не могу делать. Будь ребёнком — это всё, о чём я прошу — и не упускай жизнь из-за меня.

— Я ничего не упускаю из-за тебя, — сказала я, возвращаясь и садясь рядом. — Ты делаешь мою жизнь лучше, бабуль.

Она снова положила свою руку мне на ногу.

— Обещай мне.

Я накрыла её пальцы своими, её кожа всегда была такой холодной.

— Обещаю.

Она сжала губы — это было её «поцелуйное лицо», как она называла его, когда я была маленькой.

Я наклонилась и чмокнула её в щёку.

— Увидимся вечером.

— Я люблю тебя, детка.

Керри

«Куда ты меня тащишь?»

Эти слова я хотела закричать, когда его мерзкие руки протянулись внутрь фургона, схватили меня за бёдра и потащили. Как только мои ягодицы ударилась о край, он поднял меня. Желудок ушёл в пятки, когда я почувствовала, что он перекинул меня через плечо.

Но я не могла кричать.

Или видеть.

Не могла защитить себя — руки по-прежнему были связаны за спиной.

Слух остался единственным чувством, которое не было ограничено, и я впитывала каждый звук, пока он не накинул что-то на моё согнутое тело.

Тяжёлое, колючее.

Как шерстяное одеяло.

Оно отгородило меня от ночного воздуха и тихих звуков, и я могла слышать только громкие.

Слёзы продолжали течь по щекам, пока я висела вниз головой, и приток крови к черепу только усиливал панику.

При каждом его шаге я ударялась животом о его бедро, и боль нарастала.

Тревога росла.

Желание пнуть его ногами было почти невыносимым, но я заставляла себя не двигаться.

Я считала шаги. На девятом шаге раздался скрип открывающейся и закрывающейся двери. Я пыталась уловить запах, но его не было — по крайней мере, под одеялом. Ещё одиннадцать шагов, и он остановился.

Я раздула ноздри, чтобы вдохнуть как можно больше воздуха.

Пока я висела на его плече, мужчина что-то перемещал руками. Колеса скрежетали по полу. Открылся замок.

Второй.