Я остановил ее слезы, когда они снова полились.

— Ты будешь бороться за них, как боролась за меня.

— Как же мне так повезло, что у меня есть ты?

— Уитни, — сказал я так громко, как только мог, но только шепотом. — Это мне повезло.

До взрыва один месяц состоял из тридцати однообразных дней, наполненных встречами и обыденными разговорами, возможно, поездкой в далекую страну. Месяц, предшествовавший отъезду Уитни, я мог бы разделить на часы, вспоминая каждый из них, но все это происходило так быстро. Мне хотелось разбить циферблат часов, чтобы они перестали тикать.

Мы проводили вместе столько времени, сколько могли. После обеда гуляли в парке, ужинали на моем балконе, проводили ночи в моей постели. Уитни рассказала мне о своих страхах, о том, что не говорит по-испански, у нее нет необходимых инструментов и лекарств для ухода за пациентами, она боится потерять их из-за нехватки ресурсов. Я признался в трудностях, связанных с новым ритмом, который пытался найти на работе, определяя границы пространства, которые я все еще устанавливал, в поисках удовольствия, которое я испытывал в двадцать с небольшим лет, когда выходил из лифта на свой этаж.

Одного из нас обдувал западный ветер, другого — сильный восточный, и море эмоций удерживало нас вместе.

Будущее наших отношений было единственной вещью, которую мы не обсуждали. Было ясно, что никто из нас не знает, что произойдет, какой будет жизнь с обеих сторон, когда она сядет в этот самолет. Я, конечно, не хотел тратить наши последние четыре недели на обсуждение сценариев и слезливые «что, если». Я хотел прижать ее как можно ближе, радуясь тому времени, которое у нас осталось.

Но прежде чем я успел полностью наполнить легкие воздухом, мы подобрались к финишной черте. Уитни сказала мне, что хочет провести свою последнюю ночь с Эмили, так что вечер накануне был наш. Днем я попросил Альфреда покатать нас по городу, как будто мы были туристами, чтобы в последний раз взглянуть на наш прекрасный Бостон. Уитни прильнула ко мне на заднем сиденье, я обнял ее за плечи, и мы проезжали достопримечательности, которые она могла запечатлеть в своей памяти так же крепко, как я обнимал ее. Когда Уитни думала о доме, я хотел, чтобы она вспоминала его моими глазами, моими описаниями, моим голосом.

Альфред отвез нас ко мне домой поужинать. Это был не первый раз, когда я стоял на своей кухне без помощи ходунков и готовил нам что-нибудь поесть. Но это был первый раз, когда я пытался приготовить домашние суши. Когда я планировал окончательный вариант меню, у меня никогда не возникло вопроса, что это будет.

Я разложил рис, нарезал разную рыбу, приготовил разнообразные роллы. Уитни сидела за кухонным столом и с улыбкой наблюдала, как я готовлю блюдо, которое мы в конце концов съели на балконе.

Когда Уитни встала, чтобы взять бутылку вина, я обхватил руками ее бедра, не давая ей сделать и шага. Я прижался лицом к ее пупку, вдыхая аромат ее кожи.

«Не уходи», — хотелось прошептать мне.

Но я молчал, глядя в это великолепное лицо, и между нами проносились сотни невысказанных мыслей.

Надвигающаяся неизвестность заставила меня притянуть Уитни ближе, желая почувствовать силу, которая связывала нас последние четыре месяца.

Я не мог поднять ее и понести, прижать к стене или бросить на подушку — моя спина все еще была слишком хрупкой. Но я мог переплести наши пальцы и отвести ее в свою комнату, повернувшись, когда подошел к краю кровати.

— Ты нужна мне, — прошептал я, жадно впиваясь в ее губы.

Уитни стянула мою футболку через голову, бросив ее на пол, и я сделал то же самое с ее маленькой майкой, а за ней последовали наши шорты и мои трусы-боксеры. Я расстегнул ее лифчик и сел на край кровати, чтобы спустить трусики с ее потрясающих ног.

— Не двигайся, — сказал я, когда она попыталась сократить расстояние. — Я хочу посмотреть на тебя.

Любуясь ее телом, я запоминал каждый изгиб, хотя мог видеть их и с закрытыми глазами. Я изучал ее бедра и узкую талию, груди, которые так и хотелось обхватить руками. Я остановился на ее лице — полных щеках и пухлых губах. Пристальный взгляд, застилающий коричневой пеленой, причиняющий боль, когда он накрывал меня.

— От тебя захватывает дух.

— Калеб, — сказала она нежнейшим тоном, обхватывая мою шею и целуя меня.

Я прошелся по ее бокам, сжимая ее зад, опускаясь все ниже, пока не достиг влажности ее киски. Уитни застонала, когда я погладил ее там, ее звуки говорили мне о том, как сильно она хочет меня, а ее ощущения показывали, что она готова.

Я откинулся назад, чтобы лечь на кровать, и сказал:

— Приблизься к моему лицу.

Уитни уперлась коленями в матрас и задвигалась надо мной, пока ее киска не оказались в нескольких дюймах от моих губ. Я мгновенно провел по ней языком.

Уитни вцепилась в мои волосы и простонала:

— О Боже.