– Мы видим вещи не такими, какими они являются, а такими, какими являемся мы сами. – Произносит он, проводя пальцами по ее лицу: от лба до подбородка. – Все хорошо, Карин, теперь вы снова здоровы, и можете начать новую жизнь.

Я прикусываю губу. Какую жизнь он для нее спланировал? Тоже обратит в упыря? И заживем одной дружной вампирской семейкой?

– Вам нужно поесть. – Микке наливает ей супа, и мы втроем рассаживаемся у костра.

– Я, правда, свободна? – Прежде, чем попробовать суп, спрашивает Карин. – Меня больше не заберут в клинику?

– Клиника в прошлом. – Уверенно говорит он.

– Спасибо. – Кажется, будто она выдыхает боль всех этих лет. – Спасибо тебе.

И с аппетитом приступает к еде.

А мы с Микке переглядываемся, и я ловлю себя на том, что не знаю, как трактовать его взгляд: в нем и нежность, и злость, и забота, и досада. Ураган чувств. Он ненавидит и любит меня одновременно.

Вот только никто не объяснил ему, что истинная любовь жертвенна. Она не принуждает и не угрожает, не заставляет и не ломает. Она исцеляет разум от тьмы. И если этого не происходит, то любовь ли это?

– Мам, я должна кое-что тебе рассказать. – Говорю я, понизив голос, когда мы сидим с ней на берегу после обеда.

В деревьях кричат птицы. Оборачиваюсь и вижу Микке, наблюдающего за нами со склона.

– Рассказывай. – Она вертит в пальцах крохотную желтую цветочную головку.

– Мой отец. Асмунд…

– Ты знаешь? – Карин поднимает на меня встревоженный взгляд.

– Да, я знаю, что тебе пришлось бежать из города. И знаю, почему он не хотел моего рождения – оно бы убило тебя.

– Ингрид сказала, что ритуал все исправит. Она обещала. – Ее губы дрожат, челюсть трясется. – Но не сказала, что ты будешь другой из-за него.

– Ингрид сделала много других ужасных вещей. – Шепчу я. – И еще. – Мне приходится обернуться снова, чтобы убедиться, что Микке далеко. – Она убила моего отца. Асмунда больше нет.

– Асмунд умер? – Судя по взгляду Карин, это известие доставляет ей почти физическую боль. Ее мир рушится на части. – Нет… нет…

– Мы с ним говорили за день до его смерти. – Я сжимаю ее ладонь. – Он предлагал забрать тебя из клиники. Он всегда любил тебя, мама. Он хотел, чтобы мы жили все вместе.

– Ингрид отняла у меня все. – Шепчет она, задыхаясь.

На ее глаза пробираются слезы.

– Мама, выслушай меня внимательно, ладно? – Я стискиваю ее руку сильнее. – Микке с ней заодно. Он хочет, чтобы Ингрид подняла из земли древнее существо, которое даст им могущество, благодаря которому они смогут захватить и Реннвинд, и весь мир.

– Микке? – Она косится через плечо на силуэт парня, застывший на холме.

– Нам нужно сбежать. – Говорю я. – Мы вернемся в город, там Асвальд – он нас защитит. Ты помнишь Асвальда?

– Красавчик Асвальд? Белокурый викинг?

На мое лицо пробирается улыбка.

– Как ты его назвала?

– Это все его шикарная шевелюра. Все девочки в Хемлиге мечтали заплести ему косички. Воинственный, слишком серьезный – не по возрасту. Поэтому Викинг. Он нравился всем, но я больше тянулась к Асмунду – он как лучик света, такой мягкий, немного наивный, добрый.

Я стискиваю челюсти и проглатываю комок в горле. Она все еще говорит о нем так, будто он жив.

– Асвальд и сейчас хорош, но постригся. Он теперь начальник полиции, мама.

Она улыбается.

– Да, он говорил, что мечтает об этом. И смеялся, когда Асмунд рассказывал, что мечтает открыть ресторан.

– Так бы и было. – Печально говорю я. – Но отец горевал без тебя и потому посвятил жизнь служению Богу.

– Священник? – выдыхает Карин, смахивая слезу. – Не могу поверить. Мы могли танцевать с ним в клубе до утра! Священник… Сколько же еще я пропустила? – Она смотрит на меня. – И ты, ты стала такой взрослой, Нея. Мне так жаль, что меня не было рядом с тобой.

– Ты не виновата. Это все Ингрид. – Я поворачиваюсь и замечаю, что Микаэль спускается к нам. – Мы должны ее остановить. Слышишь?

В чуме темно. Я лежу, слушая дыхание Карин. Она легко заснула, ей нужно восстанавливать силы. А мне нельзя спать совсем. Я разбужу ее, как только пойму, что путь свободен, и нам можно бежать. Стараясь не шуметь, встаю и крадусь к выходу. Микке где-то снаружи – надеюсь, тоже уже спит.

Когда мы отправлялись спать, он сидел у костра, поэтому первым делом я смотрю туда. Никого. Догорают последние угольки. Прислушиваюсь и оглядываюсь по сторонам – темно, как в гробу, почти ничего не видно, лишь сосны на ветру колышутся, создавая черную рябь.

Обхожу чум, но никого не обнаруживаю. Может, это тот самый момент? Нужно скорее разбудить Карин и бежать. В любом направлении – куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда.

Я замираю, услышав уханье птицы, затем медленно поворачиваюсь к входу в чум, и… прямо передо мной вырастает фигура Микаэля.