– Тихо. – Останавливает меня жестом Микке, когда я подбираюсь к ним ближе, чем на десять метров.

Но я не собираюсь останавливаться! Я собираюсь биться. А если не получится, хотя бы, устрою скандал! Я…

Мое сердце обрывается, когда он отходит в сторону, и я вижу лежащую на каменной поверхности женщину. У нее темные волосы, бледная кожа, тонкие запястья. На ней ночная больничная сорочка. Это… Карин. Это моя мать!

– Не подходи. – Тихо говорит Микке. – Еще рано, я еще не закончил с ней, она здесь всего три дня.

– Это… – Ослушавшись его, я подхожу ближе. – Мама…

Кажется, будто она спит безмятежным сном. Ее лицо расслаблено, грудь поднимается и опускается от мерного дыхания. Почему тогда она не реагирует на мой голос?

– Не трогай. – Строго запрещает мне Микаэль, когда я протягиваю руку. – Ты все испортишь, и ее мозг не восстановится.

– Как она здесь оказалась?! – Шиплю на него я, резко обернувшись.

– Я забрал ее из клиники, это было не трудно, понадобилась лишь доверенность опекуна.

– Боже мой! – Шепотом ору на него я. – И зачем тебе понадобилось забирать из психушки мою мать?!

Он смотрит на меня с искренним удивлением.

– Ты рассказывала мне о ней, и я понял, что это очень важно для тебя. Ты была лишена возможности быть с матерью с того момента, как ее отправили на лечение, я решил, что нужно исправить это. Что не так?

У меня сердце падает вниз.

– Микке, я изводила ее все последние годы… Мое сознание тянулось к ней, и я приходила в образе наттмары – снова и снова. Ее психика пошатнулась до такой степени, что она потеряла связь с реальностью. Нельзя просто так взять ее, выдернуть из психушки и вернуть в обычную жизнь!

– Можно. – Твердо заявляет он. – И если ты не станешь вопить, как потерпевшая, то очень скоро я закончу обряд.

– Что? – Я перевожу взгляд на Карин. – И моя мать снова будет здорова? Ты уверен, что можешь сделать это?

– Если ты этого хочешь.

Я снова смотрю на него. Мне хочется ударить его и обнять одновременно, мне хочется ненавидеть Микке и благодарить. Но я нахожусь в таком смятении, что у меня просто опускаются руки.

– Где мы, вообще? – Выдыхаю я.

– Это священное место моего народа. Сейд. Каждый шаман рода, умирая, превращается в такой вот камень. – Поглаживает он один из валунов. – И мы приходим сюда, чтобы поклониться им, чтобы найти защиту или связаться с душами предков, что в них обитают. Не переживай, тут нас не найдут. Здесь нет связи, не действуют некоторые законы природы, и даже стрелка компаса носится по кругу, позабыв, где искать север.

– Почему твой отец не принес сюда Ингрид? – Спрашиваю я, оглядывая горные склоны.

– Она – гейду. Ведьма. А это место только для нойды – хорошего шамана. У другого духи не примут дары: рыбу, олений жир или ягоды. Мертвые не любят темную энергию.

– И ты все равно стремишься ею наполниться?

– Мне нужно больше сил, чем просто умение исцелять, повелевать ветром, обрушивать ураган или выбрасывать на берег рыбу. Скоро ты все поймешь и больше не станешь задавать глупых вопросов.

– Это вряд ли. – Хмыкаю я и отхожу назад. – Что мне делать?

– Можешь сесть неподалеку, но только на траву или камень, и посмотреть, как я буду камлать. Это значит – проводить обряд. Или можешь пойти в чум и выпить кофе с сыром.

– Я посижу. – Отвечаю я.

Удаляюсь на десяток метров и сажусь, скрестив ноги.

Микаэль удаляется в чум и выходит уже переодетым: теперь на нем темный кафтан с ярким поясом, украшенным красно-белыми зигзагообразными символами, шапка с отделкой в тех же оттенках, облепленная перьями, мехом, шнурками, тесьмой и прочей всячиной, которую венчают оленьи рога. А лицо его вымазано темно-зеленой краской – настолько обильно, что можно разглядеть лишь глаза.

Взяв в руки бубен, обтянутый оленьей кожей и украшенный саамскими символами, а также оленью косточку, Микаэль проходит мимо меня и останавливается у камня, на котором спит Карин.

Поднимает бубен и замирает, а у меня мурашки бегут по коже.

Я ощущаю стихийные бедствия, которые может вызывать его сила, но ощущаю их внутри себя – они происходят, вырываясь наружу и вибрациями разносясь по горным хребтам.

А затем происходит невообразимое. Микке начинает петь, но это не песня: он воспроизводит голоса птиц и зверей, копируя их язык, а потом его голос поднимается так высоко, что звенит колокольчиком в небесах. Микке бьет в бубен и словно заново творит весь мир, и я чувствую, как его голос заставляет корежиться демона внутри меня – эти звуки буквально выжимают из него силы.

Я падаю на колени и зажмуриваюсь, но одновременно смотрю на Микаэля во все глаза, и моя душа отрывается от земли и летит к небесам – совсем как в том сне, где мы вдвоем взлетали над рекой. Я не чувствую рук и ног, не ощущаю тяжести своего тела, я парю. А мою бренную оболочку прибивает к земле, но дышать от этого, почему-то становится только легче.