Тетя больше не смотрит на документы, только мне в глаза.

— Я не могла открыть тебе правду.

— Что⁈ — Стону я, и мой голос хрипнет. — Что за бред? Моя мать жива, да? Тогда почему нельзя было мне этого сказать⁈

Бумаги выскальзывают из моей руки и веером рассыпаются по полу.

— Потому, что… она хотела тебя убить. — С сожалением произносит Ингрид.

Меня покачивает. Я плотно сжимаю веки.

«Убить, убить, убить…»

Эти слова будто разрубают мою душу напополам.

— Что? — Скрипуче переспрашиваю я.

Тетя переступает через разбросанные бумаги и подхватывает меня под локоть.

— Где твой медальон, Нея? — Беспокойство делает ее голос высоким и звонким. — Где он?

Я отталкиваю ее от себя и отступаю назад, к кровати.

— Не трогай!

— Где твой медальон? — Задыхаясь от волнения, повторяет она.

— Я его больше не надену. — Мотаю головой. — Никогда! Это из-за него я ничего не помнила, да? Если бы я не сняла его, то ничего бы так и не узнала⁈

Ингрид складывает руки в замок, костяшки ее пальцев белеют от напряжения.

— Я… я просто хотела уберечь тебя, Нея. Хотела защитить от воспоминаний и их негативных последствий.

— Как? Стерев мою мать из моей памяти⁈

— У меня не было выхода. — Тетя кусает губы. — Ты ни в чем не была виновата, ты заслуживала нормального детства. Прости меня, Нея, но я думала, так будет лучше. Нельзя было допустить, чтобы весь тот ужас, который ты пережила, сломал тебе жизнь, поэтому я воспользовалась знаниями, полученными от своей матери, и создала барьер между тобой и твоей памятью. Для твоего же блага!

— Да что за ужас? О чем речь⁈

Мрак заключает мое сердце в крепкие, стальные объятия.

— Твой шрам, — показывает на себе тетя трясущимися руками. — Там, на груди.

Я прикасаюсь ладонью к указанной области. Справа, в области сердца, у меня есть небольшая отметина — полоска не длиннее сантиметра. Так, царапинка.

— Да, след от ветки, на которую я напоролась, упав с велосипеда. Мне было шесть лет…

— Это я тебе внушила. — Горько произносит Ингрид. В ее глазах — раскаяние. — Не было никакого велосипеда. Карин набросилась на тебя с ножом, и, появись я в комнате на мгновение позже, лезвие вошло бы глубже, и тебя уже было бы не спасти.

У меня кружится голова, в ушах звенит.

Я оседаю на кровать и обхватываю голову ладонями. Картинки из прошлого, словно голоса из преисподней, начинают атаковать мой мозг. Я слышу истошный крик Ингрид и вижу темный взгляд, с которым мать бросается на меня. Несмотря на ее безумный вид, доверчиво тяну к ней ручки, а она замахивается, и…

Мое сердце обрывается. Из глаз вырываются слезы.

— Почему?..

Тетя садится рядом и берет меня за руку. Чувствую, как ее пальцы крепко сжимают мою ладонь.

— Ты не виновата. — Шепчет она. — У Карин и раньше были странности: она с детства слышала голоса, и ей постоянно чудилось, что за ней кто-то следит. Поэтому я и уехала из Реннвинда следом за ней: видела, что все становится только хуже. А после твоего рождения галлюцинации, бред и мания преследования резко усилились, и врачи поставили Карин параноидальную шизофрению, но она старательно избегала лечения и госпитализации.

Я стираю влагу с лица и бросаюсь на пол. Начинаю перебирать бумаги, читать эти страшные диагнозы и наблюдения врачей, и слез становится только больше.

— Я стала ее опекуном. И твоим тоже. — Тихо говорит Ингрид. — У тебя больше никого не было.

— А шизофрения передается? — Вдруг застываю я.

— Такое возможно. — Она прочищает горло. — Поэтому я тщательно следила за твоим здоровьем, старалась ограждать тебя от переживаний и очень беспокоилась, когда у тебя проявлялась бессонница или случались панические атаки. Когда тебе было двенадцать, доктора стали подозревать у тебя диссоциативное расстройство — деперсонализацию личности, но диагноз так и не подтвердился. Я знала, что все это из-за пережитого… А еще мы с тобой часто переезжали, чтобы информация о твоей матери не просочилась в школу, и дети не дразнили тебя.

— Я могу ее увидеть? — Оборачиваюсь и смотрю на тетю.

Она распахивает глаза. Сглатывает.

— Карин крайне опасна. Особенно для тебя.

— Мы едем к ней! Сейчас же! — Выпаливаю я.

Кузов машины дребезжит на ухабах. Мои пальцы дрожат ему в такт. Я вглядываюсь в вечернюю мглу, но не могу различить ничего, кроме расплывчатых теней деревьев.

Салон автомобиля наполнен напряжением, точно шарик, раздутый от гелия. Тетины пальцы добела вдавлены в руль, мой лоб — в оконное стекло.

Тишина.

Мы многое можем сказать друг другу, но молчим.

Я ужасно зла. Раздавлена. Разбита!