— А кем была твоя мама? — Зачем-то интересуюсь я.

Ингрид останавливается в двери и, обернувшись, печально улыбается.

— Она была очень мудрой женщиной. — Отвечает. — Мама учила меня тому, как выживать в этом мире. Здесь, в Реннвинде, такие знания особенно ценны.

— Ясно. — Едва слышно говорю я.

И смыкаю веки.

Тетя правильно понимает этот сигнал — выходит и закрывает за собой дверь.

На следующее утро мы завтракаем вместе, но разговоров о моей матери больше не заводим. Мне нужно собраться с мыслями прежде, чем что-то решить насчет нее. По какой бы причине Карин не желала лишить меня жизни, это лишь проделки ее воспаленного воображения, подгоняемого болезнью.

А когда Ингрид уходит в магазин, я звоню Саре. Пока длится ее перемена между уроками, мы болтаем по телефону. Рассказ о визите в психушку повергает подругу в шок, однако она выдвигает и здравое предположение: проклясть меня могла и Карин. Если какие-то способности передались мне от отца, то, заметив их наличие, она могла перенести на меня ту ненависть, которую испытывала по каким-то причинам к нему.

Договорившись с Сарой встретиться завтра в гимназии, мы заканчиваем разговор. День проходит в спокойном, ленивом состоянии. Я смотрю сериалы, читаю книги и помогаю Ингрид в саду — занимаюсь, чем угодно, лишь бы не думать больше ни о чем. А поздно вечером звоню Микке и мы долго болтаем о том, что я пропустила в школе.

— Сегодня последние занятия отменили из-за похорон Эллы. — Сообщает мой парень. — Лена Сандберг повязала черный кружевной платок в знак траура по лучшей подруге.

— Она ходила так на уроки?

— Да, и все ее подруги тоже.

— Вот это солидарность.

— Даже директор Экман не отважилась раскритиковать их внешний вид.

Я представляю Бьорна, который обнимает Лену в траурном платке.

— Она повязала концы платка под подбородком или обернула вокруг шеи и зафиксировала на затылке? — Уточняю.

— Для девочек это так принципиально? Какие-то тайные законы моды?

— Просто хочу представить.

— Обернула вокруг шеи и завязала сзади.

Я улыбаюсь, рисуя в воображении Сандберг в образе черной вдовы на похоронах главы клана сицилийской мафии.

— Должно быть, смотрелось красиво.

— Мне трудно оценивать. Все-таки, траур…

— Верно.

В трубке шуршит.

— Я ведь хотел попросить прощения.

— Что ты там делаешь?

— Забираюсь в гамак.

У меня кружится голова.

Я включаю ночник и сажусь на кровати.

— Ты не дала мне договорить. Я прошу прощения за то, что был груб.

— Микке…

— Я просто перенервничал. Сначала тот сон, а потом ты с Хельвином… — Он кашляет и продолжает. — Ты была права, мне снилось что-то жуткое, и это было настолько реально, что каждый раз вспоминая, я покрываюсь мурашками!

— Ты видел его? Того, кто тебя душил.

— Оно… он… — У него, видимо, не получается подобрать слов. — Это не человек. Хотя… Этот взгляд из-под бровей, серое лицо, когти, волосы…

— Я понимаю, о чем ты. Я тоже видела его.

— Серьезно?

— Да. И Сара тоже.

— Значит, я не один такой. — Выдыхает Микке.

— Не один.

— А я переживал, что это все из-за отца или из-за деда. Ну, в смысле, вообще все необъяснимое и жуткое, о чем шепчутся местные жители, принято здесь ассоциировать с саамским шаманством. Я подумал, вдруг кто-то из моих родных сделал что-то нехорошее? Вызвал какой-то дух или что-то в этом роде, а мне теперь приходится расплачиваться…

— Нет. Думаю, это как-то связано со мной. — Говорю я. — Мать Сары сказала, что я проклята, и теперь тьма следует за мной по пятам. Все, кто мне дорог, в опасности: ты, Сара, Б… В общем, все.

— Ты веришь в то, что тебе может навредить чье-то проклятье?

— Я уже не знаю, во что верить.

— Честно говоря, после того сна я тоже. Мне почти удалось забыть о том, что я — последний из нашего рода, как мне стали лезть в голову эти песни. Как тут не поверишь в сверхъестественное?

— Наверное, тебе передались способности мужчин твоей семьи. В чем они были сильны?

— Я слышал, они могли исцелять людей, обращаясь к Миру Духов.

— Тогда зря Ингрид не пустила тебя вчера ко мне.

— Что, кстати, с тобой стряслось?

И я рассказываю Микке о поездке к маме. Открыться кому-то — значит поделиться частью тяжкой ноши: двигаться дальше становится намного легче.

После признания я слышу от Микаэля слова поддержки, и от них становится теплее на душе. Прощаясь, представляю, как мы переплетаем вместе наши пальцы и смотрим на горы, упирающиеся верхушками в небо. Одиночество отступает, а вместе с ним и боль.