— Ничего, я помогу. — Он берет банку с краской, переставляет в другое место и надевает тетины перчатки. — Тебе повезло, что я — хозяйственный. — Микаэль берет кисточку и дарит мне улыбку чеширского кота. — Но ты будешь мне должна уже втройне, Нея.

Знаете, бывают такие парни, которых видишь и понимаешь: он не причинит тебе зла. Его одобрят родители, он понравится твоим друзьям, и к нему с легкостью пойдет на руки твой кот. Вот в таких и нужно влюбляться.

Жаль, сердце не всегда дружит с разумом.

Мы красим рамы и беспрестанно хохочем. В Микке есть все, что может очаровать девушку: надежность, сила, обаяние и чувство юмора. А когда он вот так меня касается — осторожно, но заигрывающее, когда шутит и ждет моей реакции, когда флиртует, делая вид, что это вовсе не флирт, а дружеская подколка — вот в эти моменты мне очень хочется влюбиться в него по-настоящему.

И, возможно, это уже происходит.

Во всяком случае, вниманием таких парней, как говорит Лотта, не разбрасываются.

— Ты так и не сказал мне, — улыбаюсь.

За окном грязной ватой сгущаются на небе тучи. Похоже, Реннвинд не в курсе того, что на свете бывает какая-то другая погода, кроме пасмурной и дождливой.

— О чем именно? — Микке проводит кистью по дереву, а затем отходит, чтобы посмотреть на результат своей работы с расстояния.

— О том, что ты пишешь на руках.

— А, ты об этом. — Он поднимает руки и разглядывает чернильные завитушки над запястьями. — Это песни.

Микке смущен, и ему хочется расправить рукава, но руки заняты кистью и краской.

— То есть, это слова песен? — Я пытаюсь присмотреться к рисункам и разглядеть в этих каракулях знакомые буквы, но они больше похожи на старинные руны или какие-то загадочные значки. — Ты пишешь песни?

— Не совсем. — Микаэль возвращается к покраске.

Я придвигаю ему стремянку и придерживаю, пока он взбирается по ней наверх. У меня хватает такта терпеливо дожидаться пояснения — если оно последует, разумеется.

Молчу. Молчу. Жду. Ждать становится все труднее.

— Это йойк. — вдруг выпаливает он.

— Что? — Гляжу на него снизу вверх.

— Йойк. Саамское песнопение.

— В смысле, народные песни?

— И да, и нет. Эти песни — очень личное.

— Так ты саам? — Интересуюсь я.

Парень замирает с кистью в руке. Вздыхает.

Не понимаю, что такого в этом вопросе. Что я сказала плохого?

Не понимаю, как он реагирует. Смущается? Злится? Обижен?

Микке опускает голову и долго смотрит на меня. Будто что-то ищет в моем лице такое… знаете, когда пытаешься понять, специально тебя человек оскорбил, или просто сам по себе невежда.

— Да. — Его ответ выходит коротким.

— Я что-то не то сказала? — Спрашиваю с сожалением.

— Нет, все в порядке. — Микке натянуто улыбается, и его поза меняется. — Просто я на секунду забыл, что ты не местная. Ты ведь не в курсе, что таких, как я, тут… мягко говоря, опасаются.

— Почему?

Мой вопрос, видимо, кажется ему искренним — теперь Микке улыбается по-настоящему.

— Много лет назад всех саамов согнали со здешних земель, обвинив в колдовстве. Мой дед был шаманом рода, и ему пришлось уйти в горы, чтобы не навлечь беду на свою семью. Мои дядя и отец всю жизнь так и прожили — делая все, чтобы никто не догадался о том, какое у них происхождение.

— А ты?

— А я не скрываю его. Но и не афиширую. — В его голосе звучит что-то невысказанное. — А вот моя мать стыдится того, что ее муж — саам. Просит меня не распространяться об этом, чтобы не накликать бед на семью.

— А песни? — Я киваю на знаки на его руках.

— Песни… — Тихо произносит Микке и бросает взгляд на дверь. Очевидно, не хочет, чтобы услышала тетя. — Иногда я вспоминаю песни, которые пел мне в детстве дедушка. Раз в год отец привозил меня к нему в долину за Черной горой, и там я слышал и видел многое из того, о чем не следует рассказывать, если не хочешь напугать людей. Обряды, секреты целительства, ритуальные песнопения. Теперь, когда в памяти всплывают слова этих песен, я сразу записываю их, а затем прихожу домой и переписываю в тетрадь.

— Ты поешь их?

— Если честно, не пробовал. Боюсь, мама не поймет.

— Хочешь, уйдем к реке, туда, где никто не услышит? — Шепотом предлагаю я. — И ты споешь.

— Хочешь послушать? — Его брови сходятся над переносицей.

— Очень.

Идея о том, что Микке будет петь для меня, кажется забавной и даже романтичной.

— Ты думаешь, что я двинулся умом, да? — Наконец, восклицает парень.

— Что? Нет! — Мне неловко от того, что он мог так подумать.

— Пожив несколько лет в этом городе, многие едут башкой! — Смеется Микке.

— Мы с тобой сейчас башкой поедем от запаха краски! — Предупреждаю я. — Давай заканчивать, и на свежий воздух!

— Да она же почти не пахнет! — Возмущается он.