Пушистые зайчики, маленькие совы, плюшевые медведи и куча всякого хлама, который потом оказывается на помойке, но я почему-то не мог отвести от них взгляд. А потом и вовсе вошел в магазин, злясь на себя, взял небольшого бежевого медвежонка с каким-то неясным, стеклянным взглядом, который, казалось, осуждал. Он почему-то напомнил маленького Генри, которого я держал на руках, когда он только родился. В пеленках, по цвету таких же, как этот чертов медведь.

Живые нужны живым.

Я расплатился, думая, что нужно бы поздравить с праздником Анабель и Генри. Наверное, в честь праздника тетя ее мертвого мужа не выгонит меня шваброй.

Уже на улице я закурил. А когда завернул на узкую улочку, ведущую в самый неблагополучный квартал, заметил одинокую фигуру позади. Кто-то шел следом, держа руки в карманах, и я надеялся, что он не кинется на меня с ножом. Я ускорил шаг, он тоже пошел заметно быстрее.

Сердцебиение участилось, я стал чаще дышать.

Если свернуть, то можно зайти в тупик, там мне проще будет вырубить его. Если прямо, то выйду на мост.

Я даже не успел просчитать возможные ходы. Фигура позади побежала, и мне в спину прилетел удар.

Сигарета выпала из моих рук, тихо шикнув где-то в луже. Я едва успел увернуться от ножа, ударив ублюдка в живот. Он сдавленно охнул, а его кулак прилетел прямо в мой глаз. Я отбросил пакет с игрушкой в сторону.

Нападавший ударил еще пару раз, я пытался достать нож из пояса на брюках, но он опередил меня, полоснув лезвием по плечу.

Хорошо, что не по горлу.

Я выпрямился в полный рост, наступая на ублюдка, он заозирался по сторонам, пока я пытался разглядеть его лицо, но не успел. По обе стороны от меня появилось еще два человека. А у меня не осталось ни одного цензурного слова, потому что их появление отвлекло, и парень, воспользовавшись этим, повалил меня на землю.

По ногам и животу прилетело несколько ударов, я еле успел закрыть голову. И едва не поклялся себе больше никогда не пить и не ходить пешком.

Я думал, что умру в этой чертовой подворотне, но тут они резко отстранились, один из них присел на корточки около моего лица, наклонился и прошептал:

– Скажи своему дружку свернуть дело Санчеса, – прошипел он. – Это последняя просьба.

– Вы, парни, не учились в школе, да? – хмыкнул я. – Просят обычно словами через рот, а не ногами по голове.

– Смейся, пока можешь, прихвостень, – усмехнулся парень, в плечо снова прилетел удар.

Я охнул. Мышцы ломило от боли, как если бы меня пропустили через мясорубку. Каждая клеточка тела отзывалась пламенем, будто я уже в адском котле. В самом жарком котле.

Парни исчезли, оставив меня лежать, а я еле дотянулся до телефона, нашел номер Аарона. И хоть до безумия сильно не хотелось признавать то, что я проиграл, я все равно позвонил ему.

– И почему, когда ты просишь меня быть осторожным, случается всякая чертовщина?!

Я покачивала Генри, рассматривая милые черты лица, наблюдала за тем, как он причмокивал, иногда останавливая на мне внимательный взгляд карих глаз. Малыш вызывал такой трепет внутри, что я была готова плакать каждый раз, как видела его, потому что просто не справлялась с эмоциями.

Вот и сейчас он засыпал, я держала его на руках, глаза слезились, а дыра в груди затягивалась.

Мартина сидела на балконе, попивая просекко и дымя сигаретой. Было довольно трудно приучить ее выходить на балкон и не курить при Генри. Она привыкла жить одна, по своим правилам. Наверное, трудно перекраивать свои привычки, но ее никто не спрашивал.

Впрочем, я все же радовалась, что она смогла приехать. С Мартиной проще получалось справляться и с тяжелыми мыслями, и с малышом, и, признаться, с жизнью. Уже три недели она находилась рядом, подсказывала, возилась с Генри, когда я чувствовала себя, как едва живая чайка, давала свободное время и даже отпускала погулять к морю, пока сама успокаивала малыша.

Уже три недели я звалась матерью. Прошло три недели с тех пор, как Хорхе сидел рядом со мной, на кровати, глупо шутил и уворачивался от моих вопросов. Три недели с тех пор, как он ушел и так ничего и не сказал! Конечно, и не обязан был, но черт возьми… хотелось снова ощутить ту легкость, увидеть краски жизни.

Я встряхнула головой, надеясь, что он хотя бы жив, опустила Генри в кроватку. И вернулась к холсту, на котором расцветало маковое поле. Но мне не дали даже взять кисти в руки, телефон зазвонил. Я ответила, прижав его плечом к уху.

– Привет, – на том конце провода раздался уставший голос Лу. – Я сегодня не заеду, вчера кое-что произошло.

– Что-то серьезное? – поинтересовалась я, перемешивая несколько цветов в палитре. Луиза вздохнула и неуверенно заговорила.