На следующий день, ближе к обеду, Маркуса сменил другой охранник. Он был молчалив, угрюм, с суровым выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Без единого слова он поставил перед ней еду: жидкую кашу в пластиковой тарелке, ложку из того же материала и стакан воды. Диана мельком взглянула на это «угощение» и почувствовала, как внутри всё сжалось от унижения. Есть в наручниках было неудобно, но голод, терзающий её уже несколько часов, заставлял забыть о достоинстве. Она принялась есть, пытаясь игнорировать холод металла, впивающийся в запястья. Охранник всё это время стоял рядом, неподвижный, как статуя. Его взгляд настойчиво следил за каждым её движением. Иногда в этих глазах мелькало что-то тёмное, неприятное, почти осязаемое. Диана пыталась не смотреть на него, но ощущение, что её словно изучают или оценивают, не покидало. Её кожа покрылась мурашками, а внутри поднялась волна тревоги, от которой захотелось отодвинуться, спрятаться – но куда?
После еды Диана ощутила нарастающее беспокойство, которое накатывало волнами, оставляя за собой только пустоту. Ей совершенно нечем было заняться, а тягостное молчание комнаты давило на неё. Мысли, словно змеи, обвивали её сознание, не давая забыть о том, как она оказалась в этой ситуации. Она не хотела смерти Томаса – эта мысль была ей отвратительна. Но в глубине души ей отчаянно хотелось, чтобы хотя бы раз он перестал быть эгоистом, чтобы пришёл и спас её. В её представлении он открывал двери и, вопреки всему, вырывал её из этого кошмара. Но реальность рушила эту иллюзию раз за разом. Диана понимала, что этого никогда не произойдёт. Томас всегда жил для себя, а она – она всегда была для него чем-то второстепенным, чем-то, что можно легко потерять. От этого осознания ей становилось только тяжелее, и глухая тоска снова накрыла её с головой.
***
Когда на следующий день пришёл очередной новый охранник, всё повторилось. Еда была та же, ничем не отличалась от вчерашнего. После того как она закончила, она попросила отвезти её в туалет. Охранник молча повёл через узкий коридор, и они оказались перед небольшой, совсем неуютной уборной. Здесь не было даже душа, только унитаз и раковина.
– Где душ? – спросила она, но охранник ответил, что ей не положено.
Диана выругалась. Она зашла, и охранник пошёл за ней, не давая ей ни секунды личного пространства. Она попросила его выйти, но он стоял у двери, сказав, что им приказано не оставлять её одну. Злость кипела в ней. Она потребовала, чтобы он хотя бы отвернулся. Охранник усмехнулся, не сделав ни шагу в сторону. Скрипя зубами, она демонстративно задрала майку и села на унитаз. Закончив, она встала, и, не сдержав гнева, злым взглядом посмотрела на охранника. Он открыл дверь, выпустив её из уборной, и они пошли обратно в комнату. Но когда Диана шла вперёд, он вдруг задрал её майку и шлёпнул по заднице. Она резко вскрикнула, но в ответ он врезал ей пощечину, заставив её упасть. Он схватил её за плечо и, несмотря на её слабые попытки сопротивления, силой потащил в комнату. Войдя, он резко швырнул её на кровать, застыл над ней, как хищник, готовый к прыжку. Его холодный, тяжёлый взгляд впивался в неё, будто пробивая насквозь. Диана, с трудом переведя дыхание, инстинктивно поползла назад, цепляясь за одеяло и натягивая его на себя, словно это могло её защитить. Её сердце грохотало, как барабан, от страха и бессилия. Под одеялом она почувствовала себя чуть менее уязвимой, но и это ощущение было иллюзией. Он вдруг засмеялся – холодно, без намёка на настоящую эмоцию. Смех был коротким, будто издевательским, но он не сказал ни слова. Неожиданно для неё он развернулся и сел на стул, продолжая смотреть прямо на неё. Его пристальный взгляд, словно луч прожектора, лишал её даже возможности думать ясно. Диана чувствовала, как её нервы натянуты до предела. Каждая клетка её тела кричала о том, что она не выдержит больше этого напряжения. Не было спасения, не было даже крошечного намёка на облегчение или передышку. Оставалось только одно – как-то пережить этот день. И следующий. И каждый день после.
***
На следующий день Диана проснулась с тяжёлым чувством в груди. Она ясно осознавала одну истину – Томас не вернется. Надежда, которая когда-то давала силы, окончательно угасла. И теперь, всё что оставалось – это осознание того, что её в любом случае убьют. С каждым днём этот факт становился всё более очевидным. И если смерть неизбежна, то почему не покончить с этим прямо сейчас? Почему продолжать эту безысходную игру, заставляя её мучиться? Мысли о том, чтобы положить конец всему, стали настигать её чаще. Она больше не хотела сражаться за жизнь.
Она пыталась иногда поговорить с охранниками, чтобы хоть немного нарушить тишину, хотя бы для того, чтобы напомнить себе, что она всё ещё жива. Но они не отвечали, их молчание было таким же подавляющим, как стены этой комнаты. В какой-то момент она перестала пытаться, осознав, что они не интересуются её присутствием, как будто она не больше, чем воздух в этом заточении. Каждый день был борьбой с телом, которое всё больше теряло силы. Она чувствовала, как её мышцы слабеют, как нарастающая слабость сжимает её грудь, будто даже собственное дыхание давит на неё, как тяжёлый камень. Она пыталась не думать об этом, но голод и усталость были её постоянными спутниками. В какой-то момент Диана почувствовала, что больше не в силах терпеть это молчание и затянувшееся ожидание. Бессилие разъедало её изнутри, и она решила пойти ва-банк – поговорить с Ричардом, несмотря на возможные последствия. Если её жизнь действительно подошла к концу, то хотя бы она могла сказать всё, что накопилось у неё на душе.
Собрав остатки смелости, Диана подняла взгляд на охранника, который неподвижно стоял у двери.