Они возвращались в эти места, чтобы вновь погрузиться в боль. Это была их извращённая терапия – словно только через страдания они могли напоминать себе, что всё ещё живы. Каждый визит был как удар по ране, который они наносили себе сознательно. И каждый раз, находясь в этих местах, их накрывала буря эмоций, которые они не умели выплеснуть иначе, кроме как через секс. Это не было про любовь или желание, это был их способ кричать в тишину. Их поцелуи были грубыми, укусы оставляли следы, движения были почти жестокими. Они ломали друг друга, чтобы хоть на миг почувствовать себя целыми.
Их отношения сложно было назвать нормальными – это был хаос, ураган, который они сами раздували. Каждый день превращался в борьбу: за контроль, за доминирование, за право не раствориться в другом. Слова часто были оружием, взгляды – вызовом, а молчание – самым громким из их споров.
Диана всё чаще убегала в лес. Она не искала там уединения – это была её игра, её способ бросить вызов. Она знала, что Ричард всегда найдёт её, всегда пойдёт за ней. Его шаги звучали в тишине между деревьями, как приближающаяся буря. Он никогда не звал её по имени, не пытался уговорами вернуть её обратно. Он просто догонял её, быстро и неотвратимо, как хищник. Когда он находил её, их столкновение было неизбежным. Она боролась, вырывалась, кричала, но он всегда одерживал верх. Его руки жёстко хватали её, его сила подавляла её сопротивление, а её ярость встречала его собственную. Но вместо ненависти, вместо того, чтобы разойтись по разным углам, их борьба каждый раз превращалась во что-то другое. Ярость вспыхивала страстью, их дыхание становилось тяжёлым, тела – жадными. Боль и удовольствие сплетались в единое целое, превращая их столкновения в порочный круг, из которого ни один из них не хотел вырываться. На земле, среди шершавой коры и опавших листьев, они снова и снова утверждали своё странное единство. Это был их способ говорить друг другу то, что они не могли произнести вслух.
– Ты думаешь, можешь от меня убежать? – его голос был низким, когда он прижимал её к дереву.
– Может, я хочу, чтобы ты догнал, – усмехалась она, но её тело уже сдавалось.
Они боролись друг с другом так же яростно, как боролись со своим прошлым. Каждое слово, брошенное в ссоре, было как удар – болезненное, но честное. Их диалоги превращались в битву, в которой не было победителей, только короткие передышки перед новой схваткой. Но даже самые жестокие ссоры неизменно заканчивались страстным сексом. Это была их терапия, их способ напоминать себе, что они всё ещё чувствуют, что они всё ещё живы. Каждая победа одного из них была временной, эфемерной, как пламя свечи, которая гаснет, чтобы снова вспыхнуть. Они знали, что их борьба никогда не закончится, и это странным образом устраивало их обоих. Эта непрекращающаяся война наполняла их жизнь смыслом. Ведь борьба была единственным способом ощутить жизнь, ощутить друг друга. Шрамы больше не были чем-то, что нужно скрывать. Они стали неотъемлемой частью их реальности, символами их битв и потерь. Диана не прятала длинный, тонкий рубец на своей руке – он стал для неё знаком силы, а не слабости. Ричард, казалось, находил в своих шрамах что-то сродни утешению, иногда касаясь их, как будто проверял, что они всё ещё с ним, что он по-прежнему существует. Они видели шрамы друг друга как карту их общего пути, каждый изгиб которой был знаком того, что они выжили. И именно в этих шрамах – физических и эмоциональных – находилось их странное, болезненное, но неразрывное единство.
Однажды, лежа рядом в тишине после очередной вспышки страсти, Диана тихо сказала:
– Знаешь, Ричард… мы больше не можем спастись. Мы переступили все границы.
Он посмотрел на неё, его лицо было холодным, но в глазах блеснуло что-то похожее на понимание.
– Может, мы и не хотим спасения.
Она улыбнулась, горько, но искренне.
– Может быть.
Их мир замкнулся в этом вечном круге боли, страсти и зависимости. Но именно в этом круге они нашли друг друга. Они были разрушены, сломаны, но они принадлежали только друг другу. И хотя их отношения были ядом, они не могли существовать иначе.