Его взгляд прикован к дороге, но я вижу, как двигается его кадык, когда он сглатывает.

— А что бы они подумали? Об этом? — Он жестом указывает между нами. — О том, что мы делаем?

Я обдумываю это дольше, чем следовало бы.

— Мой отец верил в систему, пока она не предала его. Моя мама продолжала искать справедливость, когда все остальные сдались. — Я делаю глубокий вдох. — Думаю, они бы поняли, что иногда система даёт сбой, и когда это происходит, кому — то приходится выйти за её рамки.

— Нам нужно заправиться, — говорит Зандер, притормаживая, когда мы приближаемся к одинокой заправке, светящейся, как неоновый остров в темноте. — Если только ты не хочешь толкать эту машину последние десять миль.

Я вглядываюсь в небольшой магазинчик при заправке.

— Идеально. Я так хочу в туалет, что уже рассматриваю твой пустой кофейный стакан как вариант.

Он бросает на меня возмущённый взгляд, от которого я смеюсь.

— Что? Я терпела минут сорок.

— Ты могла сказать. — Он подъезжает к колонке.

— И прервать твою историю становления серийного убийцы? У меня есть манеры.

Заправка выглядит так, будто её взяли из фильма ужасов — мигающие флуоресцентные лампы, скучающий оператор, видный сквозь грязные стёкла, и ни одной другой машины поблизости. Всё же любой туалет сейчас лучше, чем никакого.

— Я заправлюсь, — говорит Зандер. — Постарайся не быть убитой там.

— Спасибо за веру в меня. — Я выхожу в холодный горный воздух. — Боже, как холодно.

— Пять минут, — говорит Зандер, с подозрением оглядывая ветхую заправку, пока заправляет бак. — Если дольше, решу, что ты упала в унитаз.

— Твоя вера в меня трогает, — откликаюсь я, и моё дыхание застывает в воздухе.

Я прохожу сквозь стеклянную дверь, приводя в действие дребезжащий колокольчик, от которого скучающий дежурный отрывается от телефона.

— Туалет? — спрашиваю я, мой мочевой пузырь протестует даже против этой секундной задержки.

Парень не говорит, просто указывает на ржавый ключ, висящий на гвозде у кассы. Я спешу туда и замираю, уставившись на, должно быть, самое нелепое приспособление для ключа от туалета, которое я видела в жизни.

Это пластиковая радужная форель длиной по крайней мере в фут, закреплённая на деревянной табличке. Кто — то вырезал на дереве неровными буквами: «ПОЙМАЛ ВОТ ТАКОГО РАЗМЕРА!». Стеклянные глаза форели смотрят на меня словно в обиде на мою срочную нужду.

— Да не может быть, — бормочу я, протягивая руку к этому уродцу.

Сам ключ прикреплён к хвосту рыбы чем — то похожим на проволоку для тюкования. Вся конструкция весит килограмма два, а пластиковые плавники форели впиваются мне в руку, пока я её несу.

— Сзади, — наконец снисходит до слов дежурный.

Я киваю в знак благодарности и ковыляю к выходу, нелепая рыба болтается у меня в руке. В окно видно, как Зандер заправляет машину, его голова поворачивается, следя за моим движением. Полное недоумение на его лице, когда он замечает мою спутницу с чешуей, почти стоит дискомфорта в мочевом пузыре.

— Не спрашивай, — беззвучно говорю я ему, поднимая форель выше для пущего эффекта.

Дверь в туалет заедает, и мне приходится таранить её плечом, удерживая равновесие с огромной рыбой в руках. Внутри так же отвратительно, как и ожидалось — одна мигающая лампочка освещает ужасы, которые я тут же пытаюсь забыть.

— Тот, кто проектировал общественные туалеты, определённо был мужчиной, — продолжаю я свой монолог осуждающему рыбьему трофею. — Стоять, целиться, пускать струю — вот и весь процесс. А тем временем я играю в «Твистер» с радужной форелью, только чтобы не подхватить семь разных болезней.

Туалетная бумага рассыпается при прикосновении, и мне приходится выкручиваться с помощью наименее подозрительных бумажных полотенец и антисептика.

— И я уже молчу про критические дни, — говорю я рыбе, пытаясь помыть руки под тонкой струйкой воды. — Каждый мужчина должен был бы попробовать пробраться в туалет на заправке в белых штанах во время нежданного визита гостей из Краснодара. Это бы в одночасье произвело революцию в дизайне общественных туалетов.

Дверь в туалет с треском распахивается. Мужчина с диким взглядом, с жидкой бородой и в футболке с надписью «Живи, смейся, грабь» размахивает отвёрткой.

— Отдавай сумочку! И телефон! И… — его глаза бегают, — …и эту рыбу!

— У меня нет…

Он делает выпад, целясь отвёрткой мне в грудь. Мои пальцы сжимают деревянное основание рыбы. Моя рука взлетает. Деревянная табличка встречается с его височной костью с глухим стуком.

Грабитель пошатывается назад, отвёртка вылетает у него из рук. Она ударяется о древний автомат с презервативами, закреплённый на стене, и каким — то образом прокалывает его. Автомат начинает выдавать своё десятилетиями копившееся содержимое, словно джекпот в депрессивном казино.